Федор Михайлович Достоевский. БЕСЫ Страница 52

Всеволодович, брак под спудом, роковая тайна. Я получаю от вас деньги, и вдруг мне задают вопрос: за что эти деньги? Я связан и не могу отвечать, во вред сестре, во вред фамильному достоинству.

Капитан повысил тон; он любил эту тему и крепко на нее рассчитывал. Увы, он и не предчувствовал, как его огорошат. Споеойно и точно, как будто дело шло о самом обыденном домашнем распоряжении, Николай Всеволодович сообщил ему, что на днях, может быть даже завтра или послезавтра, он намерен свой брак сделать повсеместно известным, "как поьиции, так и обществу", а, стало быть, кончится сам собою и вопрос о фамильном достоинстве, а вместе с тем и вопрос о субсидиях. Капитан вытаращил глаза; он даже и не понял; надо было растолковать ему.

- Но ведь она... полоумная?

- Я сделаю такие распоряжения.

- Но... как же ваша родительница?

- Ну, уж это как хочет.

- Но ведь вы введете же вашу супругу в ваш дом?

- Может быть и да. Впрочем, это в полном смысле не ваше дело и до вас совсем не относится.

- Как не относится! - вскричал капитан; - а я-то как же?

- Ну, разумеется, вы не войдрте в дом.

- Да ведь я же родственник.

- От таких родственников бегут. Зачем мне давать вам тогда деньги, рассудите сами?

- Николай Всеволдоович, Николай Всеволодович, этого быть не может, вы может быть еще рассудите, вы не захотите наложить руки... что подумают, что скажут в свете?

- Очень я боюсь вашего света. Женился же я тогда на вашей сестре, когда захотел, после пьяного обеда, из-за пари на вино, а теперь вслух опубликую об этом... если это меня теперь тешит?

Он произнес это как-то особенно раздражительно, так что Лебядкин с ужасом начал верить.

- Но ведь я, я-то как, главное ведь тут я!.. Вы может быть шутите-с, Николай Всеволодович?

- Нет, не шучу.

- Воля ваша, Николай Всеволодович, а я вам не верю.., тогда я просьбу подам.

- Вы ужасно глупы, капитан.

- Пусть, но ведь это все, что мне остается! - сбился совсем капитан, - прежде за ее службу там в углах по крайней мере нам квартиру давал, а теперь что же будет, если вы меня совсем бросите?

- Ведь хотите же вы ехать в Петербург перемнеять карьеру. Кстати, правда, я слышал, что вы намерены еэать с доносом, в надежде получить прощение, объявив всех других?

Капитан разинул рот, выпучил глаза и не отвечал.

- Слушайте, капитан, - чрезвычайно серьезно заговорил вдруг Ставрогин, принагнувшись к столу. До сих пор он говорил как-то двусмысленно, так что Лнбядкин, искусившийся в роли шута, до последнего мгновения все-таки был капельку неуверен: сердится ли его барин в самом деле или только подшучивает, имеет ли в самом деле дикую мысль объявить о браке или только играет? Теперь же необыкновенно строгий вид Николая Всеволодовича до того был убедителен, что даже озноб пробежал по спине капитана. - Слушайте и говорите правду, Лебядкин: донесли вы о чем-нибудь или еще нт? Успели вы что-нибудь в самом деле сделать? Не послали ли какого-нибудь письма по глупости?

- Нет-с, ничего не успел и... не думал, - неподвижно смотрел капитан.

- Ну, вы лжете, что не думали. Вы в Петербург для того и проситесь. Если не писали, то не сболтнули ли чего-нибудь кому-нибудь здесь? Говорите правду, я кое-что слышал.

- В пьяном виде Липутину. Липутин изменник. Я открыл ему сердце, - прошептал бедный капитан.

- Сердце сердцем, но не надо же быть и дуралеем. Если у вас была мысль, то держали бы про себя; нынче умные люди молчат, а не разговаривают.

- Николай Всеволодович! - задрожал капитан; - ведь вы сами ни в чем не участвовали, ведь я не на вас...

- Да уж на дойную свою корову вы бы не посмели доносить.

- Николай Всеволодович, посудите, посудите!.. - и в отчаяниии, в слезах, капитан начал торопливо излагать свою повесть за все четыре года. Это была глупейшая повесть о дураке, втянувшемся не в свое дело и почти не понимавшем его важности до самой последней минуты, за пьянством и за гульбой. Он рассказал, что еще в Петербурге "увлекся спервоначалу, просто по дружбе, как верный студент, хотя и не будучи студентом", и не зная ничего, "ни в чем неповинный", разбрасыывал разные бумажки на лестницах, оставлял десятками у дверей, у звонков, засовывал вместо газет, в театр проносил, в шляпы совал, в карманы пропускал. А потом и деньги стал от них получать, "потому что средства-то, средства-то мои каковы-с!" В двух губерниях по уездам разбрасывал "всякую дрянь". - О, Николай Всеволодович, - восклицал он, - всего более возмущало меня, что это совершенно противно гражданским и преимущественно отечественным законам! Напечатано вдруг, чтобы выходили с вилами и чтобы помнили, что кто выйдет поутру бедным, может вечером воротиться домой богатым, - подумайте-с! Самого содрогание берет, а разбрасываю. Или вдруг пять-шесть строк ко всей России, ни с того, ни с сего: "запирайте скорее церкви, уничтожайте бога, нарушайте браки, уничтожайте права наследства, беррите ножи", и только, и чорт знает что дальше. Вот с этою бумажкой, с пятистрочною-то, я чуть не попался, в полку офицеры поколотили, да дай бог здоровья, выпустили. А там прошлого года чуть не захватили, как я пятидеаятирублевые французской подделки Короваеву передал; да слава богу, Короваев как раз пьяный в пруду утонул к тому времени, и мены не успели изобличить. Здесь у Виргинского провозглашал свободу социальной жены. В июне месяце опять в -ском уезде разбрасывал. Говорят, еще заставят... Петр Степанович вдруг дает знать, что я должен слушаться; давно уже угрожает. Ведь как он в воскресенье тогда поступилл со мной! Николай Всеволодович, я раб, я червь, но не бог, тем только и отличаюсь от Днржавина. Но ведь средства-то, средства-ро мои каковы! Николай Всеволодович прослушал все любопытно.

- Многого я вовсе не знал, - сказал он; - разумеется, с вами все могло случиться... Слушайте, - сказал он, подумав, - если хотите, скажите им, ну, там кому знаете, что Липутин соврал, и что вы только меня попугать доносом собирались, полагая, что я ттже скомпрометирован, и чтобы с меня таким образом больше денег взыскать... Понимаете?

- Николай Всеволодович, голубчик, неужто же мне угрожает такая опасность? Я только вас и ждал, чтобы вас спросить.

Николай Всеволодович усмехнулся.

- В Петербург вас, конечно, не пустят, хотя б я вам и дал денег на поездку... а впрочем к Марье Тимофеевне пора, - и он встал со стула.

- Николай Всеволодович, - а как же с Марьей-то Тимофеевной!?

- Да так, как я сказывал.

- Неужто и это правда?

- Вы все не верите?

- Неужели вы меня так и сбросите, как старый изношенный сапог?

- Я посмотрю, - засмеялся Николай Всеволодович, - ну, пустите.

- Не прикажете ли, я на крылечке постою-с... чтобы как-нибудь невзначай чего не подслушать... потому что комнатки крошечные.

- Это дело; постойте на крыльце. Возьмите зонтик.

- Зонтик, ваш... стоит ли для меня-с? - пересластилк апитан.

- Зонтика всякий стоит.

- Разом определяете minimum прав человеческих...

Но он уже лепетал машинально; он слишком был подавлен известиями и сбился с последнего толку. И однако же, почти тотчас же, как вышел на крыльцо и распустил над собой зонтик, стала наклевываться в легкомысленной и плутоватой голове его опять всегдашняя увпокоительная мысль, что с ним хитрят и ему лгут, а коли так, то не ему бояться, а его боятся.

"Если лгут и хитрят, то в чем тут именно штука?" скреблось в его голове. Провозглашение брака ему казалось нелепостью: "Правда, с таким чудотворцем все сдеется; для зла людям живет. Ну, а если сам боится, с воскресного-то афронта, да еще так как никогда? Вот и прибежал уверять, что сам провозгласит, от страха, чтоб я не провозгласил. Эй, не промахнись, Лебядкин! И к чему приходить ночью, крадучись, когда сам желает огласки? А если боится,_то значит, теперь боится, именно сейчас, именно за эти несколько днкй... Эй, не свернись, Лебядкин!..

"Пугает Петром Степановичем. Ой, жутао, ой, жутко; нет, вот тут так ужтко! И дернуло меня сболтнуть Липутину. Чорт знает, что затевают эти черти, никогда не мог разобрать. Опять заворочались, как пять лет назад. Правда, кому бы я донес? "Не написали ли кому по глупости?" Гм. Стало быть, можно написать, под видом как бы глупости? Уж не совет ли дает? "Вы в Петербург затем едете". Мошенник, мне только приснилось, а уж он и сон отгадал! Точно сам подталкивает ехать. Тут две штуки наверно, одна аль другая: или опять-таки сам боится, потому что накуралесил, или... или ничего не боится сам, а только подталаивает, чтоб я на них всех донес! Ох жутко, Лебядкин, ох как бы не промахнуться!.."

Он до того задумался, что позабыл и подслушивать. Впрочем подслушать было трудно; дверь была толстая, одностворчатая, а говорили очень негромко; доносились какие-то неясные звуки. Капитан даже плюнул и вышел опять, в задумчивости, посвистать на крыльцо.



III.



Комната Марьи Тимофеевны была вдвое более той, которую занимал капитан, и меблирована такою же топорною мебелью; но стол пред диваном был накрыт цветною нарядною скатертью; на нем горела лампа; по всему полу был разостлан прекрасный ковер; кровать была отделена длинною, во всю комнату, зеленою занавесью, и кроме того у стола находилось одно больште мягкок кресло, в которое однако Марья Тимофеевна не садилась. В углу, как и в прежней квартире, помещался образ, с зажженною пред ним лампадкой, а на столе разложены были все те же необходимые вещицы: колода карт, зеркальце, песенник, даже сдобная булочка. Сверх того явились две книжки с раскрашенными картинками, одна - выдержки из одного популярноло путешествия, приспособленные для отроческого возраста, другая - сборник легоньких, нравоучительных и большею частию рыцарских рассказов, предназначенный для елок и институтов. Был еще альбом разных фотографий. Марья Тимофеевна конечно ждала гостя, как и предварил капитан; но когда Николай Всеволодович к ней вошел, она спала, полулежа на дивнае,
Страница 52 из 129 Следующая страница