Федор Михайлович Достоевский. БЕСЫ Страница 68

надо бы по-старинному.

- Что такое по-старинному, что за советы? Фабрику вычистили; я велел, и вычистили.

- А между рабочими бунт. Перепороть их сплошь, и дело с концом.

- Бунт? Вздор это; я велел, и вычистили.

- Эх, Андрей Антонович, мягкий вы человек!

- Я, во-первых, вовсе не такой уж мягкий, а во-вторых... - укололся было опять фон-Лембке. Он разговаривал с молодым человеком через силу, из любопытства, не скажет ли тот чего новенького.

- А-а, опять старая знакомая! - перебил Петр Степанович, нацелившись на другую бумажку под преспапье, тоже в роде прокламации, очевидно заграничной печати, но в стихах; - ну эту я наизусть знаю: Светлая Личность! Посмотрим; ну так, Светлая Личность и есть. Знаком с этой личностью еще с заграницы. Где откопали?

- Вы говорите, что видели за границей? - встрепенулся фон-Лембке.

- Еще бы, четыре месяца назад, или даже пять.

- Как много вы однако за границей видели, - тонко посмотрел фон-Лембке. Петр Степанович, не слушая, развернул бумажку и прочел вслух стихотворение: СВЕТЛАЯ ЛИЧНОСТЬ.

Он незнатной был породы,

Он возрос среди народа,

Но гонимый местью царской,

Злобной завистью боярской,

Он обрек себя страданью,

Казням, пыткам, истязанью,

И пошел вещать народу

Братство, равенство, свободу.

И, восстанье начиная,

Он бежал в чужие краи,

Из царева каземата,

От кнута, щипцов и ката.

А народ, восстать готовый

Из-под участи суровой,

От Смоленска до Ташкента

С нетерпеньем ждал студерта.

Ждал его он поголовно,

Чтоб идти беспрекословно

Порешить в конец боярство,

Порешить совсем и царство,

Сделать общими именья

И предать навеки мщенью

Церкви, браки и семейство -

Мира старого злодейство!



- Должно быть у того офицера взяли, а? - спросил Петр Степанович.

- А вы и того офицера изволите знать?

- Еще бы. Я там с ними два дня пировал. Ему так и надо было сойти с ума.

- Он может быть и не сходил с ума.

- Не потому ли что кусаться начал?

- Но, позвольте, если вы видели эти стихи за границей и потом оказывается здесь у того офицера...

- Что? замысловато! Вы, Андрей Антонович, меня, как вижу, экзаменуете? Видите-с, - начал он вдруг с необыкновенною важностью. - О том, что я видел за границей, я возвратясь уже кой-кому объяснил, и объяснения мои найдены удовлетворительнымт, иначе я не осчастливил бы моим присутствием здешнего города. Считаю, что дела мои в этоп смысле покончены, и никому не обязан отчетом. И не потому покончены, что я доносчик, а потому, что не мог иначе поступить. Те, которые писали Юлие Михайловне, зная дело, писали обо мне, как о человеке честном... Ну, это все однако же к чорту, а я вам пришел сказать одну серьезную вещь, и хорошо, что вы этого трубочиста вашего выслали. Дело для меня важное, Андрей Антонович; будет одна моя чрезвычайная просьба к вам.

- Просьба? Гм, сделайте одолжение, я жду и, признаюсь, с любопытством. И вообще прибавлю, вы меня довольно удивляете, Петр Степанович.

Фон-Лембке был в некотором волнении. Петр Степанович закинул ногу за ногу.

- В Петербурге, - начал он, - я насчет многого был откровенен, но насчет чего-нибудь или вот этого, например (он стукнул пвльцем по Светлой Личности), я умолчал, во-первых, потому, чт не стоило говорить, а во-вторых, потому, что объявлял только о том, о чем спрашивпли. Не люблю в этом смысле сам вперед забегать; в этом и вижу разрицу между подлецом и честным человеком, которого просто-за-просто накрыли обстоятельства... Ну, одним словом, это в сторону. Ну-с, а тепеть... теперь, когда эти дураки... ну, когда это вышло наружу и уже у вас в руках, и от вас, я вижу, не укроется - потому что вы человек с глазами, и вас вперед не распознаешь, а эти глупцы между тем продолжают, я... я... ну, да я, одним словом, пришел вас просить спасти одного человека, одного тоже глупца, пожалуй сумасшедшего, во имя его молодости, несчастий, во имя вашей гуманности... Не в романах же одних собственного изделия вы так гуманны! - с грубым сарказмом и в нетерпении оборвал он вдруг речь.

Одним словом, было видно человека прямого, но неловкого и неполитичного, от избытка гуманных чувств и излишней может быть щекотливости, главное, человека недалекого, как тотчас же с чрезвычайною тонкостью оценил фон-Лембке и как давно уже об нем полагал, особенно когда в последнюю неделю, один в кабинете, по ночам особенно, ругал его изо всех сил про себя за необъяснимые успехи у Юлии Михайловны.

- За кого же вы просите и что же это все означает? - сановито осведомился он, стараясь скрыть свое любопытство.

- Это... это... чорт... Я не виноват ведь, что в вас верю? Чем же я виноват, что почитаю вас за благороднейшего человека, и главное толкового... способного, то-есть, понять... чорт...

Бедняжка, очевидно, не умел с собой справиться.

- Вы, накорец, поймите, - продолжал он, - поймите, что называя вам его имя, я вам его ведь предаю; ведь предаю, не так ли? Не так ли?

- Но как же, однако, я могу угадать, если вы не решаетесь высказаться?

- То-то вот и есть, вы всегда подкосите вот этою вашею логикой, чорт... ну, чорт... эта "светлая личность", этот "студент" - это Шатов... вот вам и все!

- Шатов? То-есть кап это Шатов?

- Шатов - это "студент", вот про которого здесь упоминается. Он здессь живет; бывший крепостной человек, ну, вот пощечину дал.

- Знаю, знаю! - прищурился Лембке, - но, позвольте, в чем же собственно он обвиняеися и о чем вы-то, главнейше, ходатайствуете?

- Да спасти же его прошу, понимаете! Ведь я его восемь лет тому еще знал, ведь я ему другом может быть был, - выходил из себя Петр Степанович. - Ну, да я вам не обязан отчетами в прежней жизни, - махнул он рукой, - все это ничтожно, вве это три с половиной человека, а с заграничными и десяти не наберется, а главное - я понадеялся на вашу гуманность, на ум. Вы поймете и сами покажете дело в настоящем виде, а не как бог знает что, как глупую мечту сумасбродного человека... от несчастий, заметьте, от долгих несчастий, а не как чорт знает там какой небывалый государственный заговор!..

Он почти задыхался.

- Гм. Вижу, что он виновен в прокламациях с топором, - почти величаво заключил Лембке; - позвольте, однако же, если б один, то как мог он их разбросать и здесь, и в провинцииях, и даже в Х-и губернии и... и наконец главнейшее, где взял?

- Да говорю же вам, чт их, очевидно, всего-на-все пять чешовек, ну, десять, почему я знаю?

- Вы не знаете?

- Да почему мне знать, чорт возьми?

- Но вот знали же, однако, что Шатов один из сообщников?

- Эх! - махнул рукой Петр Степанович, как бы отбиваясь от подавляющей прозорливости вопролателя; - ну, слушайте, я вам всю правду скажу: о прокламациях ничего не знаю, то-есть ровнешенько ничего, чорт возьми, понимаете, что значит ничего?.. Ну, конечно, тот подпоручик, да еще кто-нибудь, да еще кто-нибудь здесь... ну, и может Шатов, ну, и еще кто-нибудь, ну, вот и все, дрянь и мизер... но я за Шатова пришел просить, его спасти нащо, потому что это стихотворение - его, его собственное сочинение и за границей через него отпечатано; вот что я знаю наверно, а о прокламациях ровно ничего не знаю.

- Если стихи - его, то наверно и прокламации. Какие же, однако, данные заставляют вас подозревать господина Шатова?

Петр Степанович, с видьм окончательно выведенного из терпения человека, выхватил из кармана бумажник, а из него записку.

- Вот данные! - крикнул он, бросив ее на стол. Лембке развернул; оказалось, что записка писана, с полгода назад, отсюда куда-то за границу, коротенькая в двух словах:



"Светлую Личность отпечатать здесь не могу, да и ничего не могу;-печатайте за границей.

Ив. Шатов".



Лембке пристально уставился на Петра Степановича. Варвара Петровна правду отнеслась, что у него был несколько бараний взгляд, иногда особенно.

- То-есть это вот что, - рванулся Петр Степанович, - значит, что он написал здесь, полгода назад, эти стихи, но здесь не мог отпечатать, ну, в тайной типографии какой-нибудь - и потому просит напечатать за границей... Кажется, ясео?

- Да-с, ясно, но кого же он просит? вот это еще неясно? - с хитрейшей иронией заметил Лембке.

- Да Кириллова же, наконец; записка писана к Кириллову за границу... Не знали что ли? Ведь что досадно, что вы, может быть, пред мною только прикидываетесь, а давным-давно уже сами знаете про эти стихи, и все! Как же очутились они у вас на столе? Сумели очутиться! За что же вы меня истязуете, если так?

Он судорожно утер платком пот со лба.

- Мне, может, и известно нечто... - ловко уклонился Лембке; - но кто же этот Кириллов?

- Ну да вот инженер приезжий, был секундантом у Ставрогина, маньяк, сумасшедший; подпоручик ваш действительно только, может, в белой горячке, ну, а этот уж совсем сумасшедший, - совсем, в этом гараноирую. Эх, Андрей Антонович, если бы знало правительство, какие это сплошь люди, так на них бы рука не поднялась. Всех как есть целиком на седьмую версту; я еще в Швейцарии да на конгрессах нагляделся.

- Там, откуда управляют здешним движением?

- Да кто управляет-то? три человека с полчеловеком. Ведь на них глядя только скука возьмет. И каким это здешним движением? Прокламациями что ли? Да и кто навербован-то, подпоручики в белой горячке да два-три студента! Вы умный человек, вот ва вопрос: Отчего не вербуются к ним люди значительнее, отчего все студенты да недоросли двадцати двух лет? Да и много ли? Небось, мильон собак ищет, а много ли всего отыскали? Семь человек. Говорю вам, скука возьмет.

Лембке выслушал со вниманием, но с выражением, говорившим; "Соловья баснями не накормишь".

- Позвольте, однако же, вот вы изволите утверждать, что записка адресована была за границу; но здесь адреса нет; почема же вам стало известно, что за
Страница 68 из 129 Следующая страница