Федор Михайлович Достоевский. Братья Карамазовы. Посвящается Анне Григорьевне Достоевской Страница 37

чки", медленно поднимала ее к губам своим. Но у самых губ она вдруг ручку задержала на два, на три мгновения, как бы раздцмывая о чем-то.

- А знаете что, ангел-барышня, - вдруо протянула она самым уже нежным и слащавейшиим голоском, - знаете что, возьму я да вашу ручку и не поцелую. - И она засмеялась маленьким развеселым смешком.

- Как хотите... Что с вами? - вздрогнула вдруг Катерина Ивановна.

- А так и оставайтесь с тем на память, что вы-то у меня ручку целовали, а я у вас нет. - Что-то сверкнуло вдруг в ее глазах. Она ужасно пристально глядела на Катерину Ивановну.

- Наглвя! - проговорила вдруг Катерина Ивановна, как бы вдруг что-тш поняв, вся вспыхнула и всскочила с места. Не спеша поднялась и Грушенька.

- Так я и Мите сейчас перескажу, как вы мне целовали ручку, а я-то у вас совсем нет. А уж как он будет смеяться!

- Мерзавка, вон!

- Ах как стыдно, барышня, ах как стыдно, это вам даже и непристойно совсем, такие слова, милая барышня.

- Вон, продажная тварь! - завопила Катерина Ивановна. Всякая черточка дрожала в ее совсем исказившемся лице.

- Ну уж и продажная. Сами вы девицей к кавалерам за деньгами в сумерки хаживали, свою красоту продавать приносили, ведь я же знаю.

Катерина Ивановна вскрикнула и бросилась было на нее, но ее удержал всею силой Алеша:

- Ни шагу, ни слова! Не говорите, не отвечайте ничего, она уйдет, сейчас уйдет!

В это мгновение в комнату вбежали на крик обе родственницы Катерины Ивановнф, вбежала и горничная. Все бросились к ней.

- И уйду, - проговорила Грушенька, подхватив с дивана мантилью. - Алеша, милый, проводи-ка меня!

- Уйдите, уйдите поскорей! - сложил пред нею, умоляя, руки Алеша.

- Милый Алешинька, проводи! Я тебе доорогой хорошенькое-хорошенькое одно словцо скажу! Я это для тебя, Алешинька, сцену проделала. Проводи, голубчик, после понравится.

Алеша отвернулся, ломая руки. Грушенька, звонко смеясь, выбежала из дома.

С Катериной Ивановной сделался припадок. Она рыдала, спазмы душили ее. Все около нее суетились.

- Я вас предупреждала, - говорила ей старшая тетка, - я вас удерживала от этого шага... вы слишком пылки... разве можно было решиться на такой шаг! Вы этих тварей не знаете, а про эту говорят, что она хуже всех... Нет, вы слишком своевольны!

- Это тигр! - завопила Катерина Ивановна. - Зачем вы удержали меня, Алексей Федорович, я бы избила ее, избила!

Она не в силах была сдерживать себя пред Алешей, может быть и не хотела сдерживаться.

- Ее нужно плетью, на эшафоте, чрез палача, при народе!.. Алеша попятился к дверям.

- Но боже! - вскрикнула вдруг Катерина Ивановна, всплеснув руками, - он-то! он мог быть так бесчестен, так бесчеловечен! Ведь он рассказал этой твари о том, что было там в тогдашний роковой, вечно проклятый, проклятый день! "Приходили красу продавать, милая барышня!" Она знает! ваш брат подлец, Алексей Федорович!

Алеше хотелось что-то сказать, но он не находил ни одного слова. Сердце его сжималось до боли.

- Уходите, Алексей Федорович! мна стыдно, мне ужасно! завтра... умоляю вас на коленях, придите завтра. Не осудите, простите, я не знаю что с собой еще сделаю!

Алеша вышел на улицу как бы шатаясь. Ему тоже хотелось плакать как и ей. Вдруг его догнала служанка.

- Барышня забыла вам передать это письмецо от госпожи Хохлаковой, оно у них с обеда лежит.

Алеша машинально принял маленький розовый конвертик и сунул его, почти не сознавая, в карман.



XI. ЕЩЕ ОДНА ПОГИБШАЯ РЕПУТАЦИЯ.



От города до монастыря было не более версты с небольшим. Алеша спешно пошел по пустынной в этот час дороге. Почти уже стала ночь, в тридцати шагах трудно уже было различать предметы. На половине дороги приходился перекресток. На перекрестке, под уединенною ракитой, завиделась какая-то фигура. Только что Алеша вступил на перекресток, как фигура сорвалась с места, бросилась на него и неистовым голосом прокричала:

- Кошелек или жизнь!

- Так это ты, Митя! - удивился сильно вздрогнувший, однако, Алеша.

- Ха-ха-ха! Ты не ожидал? Я думаю: где тебя подождать? У ее дома? Оттуда три дороги, и я могу тебя прозевать. Надумал наконец дождаться здесь, потьму что здесь-то он пройдет непременно, другого пути в монастырь не имеется. Ну, объявляй правду, дави меня как таракана... Да что с тобой?

- Ничего, брат... я так с испугу. Ах Дмитрий! Давеча эта кровь отца (Алеша заплакал, ему давно хотелось заплакать, а теперь у него вдруг как бы что-то порвалось в душе). - Ты чуть не убил его... проклял его... и вот теперь... здессь... сейчас... ты шутишь шутки... кошелек или жизнь!

- А, да что ж? Неприлично что ли? Не идет к положерию?

- Да нет... я так...

- Стой. Посмотри на ночь: видишь, какая мрачная ночь, облака-то, ветер какой поднялся! Спрятался я здесь, под ракитой, тебя жду, и вдруг подумал (вот тебе бол!): да чего же больше маяться, чего ждать? Вот ракита, платок есть, рубашка есть, веревку сейчса можно свить, помочи в придачу и - не бременить уж более землю, не бесчестить низким своим присутствием! И вот слышу, ты идешь, - господи, "точно слетело что на меня вдруг: да ведь есть же стало быть человек, которого и я люблю, ведь вот он, вот тот человечек, братишка мой милый, кого я всех больше на свете люблю и кого я единственно люблю! И так я тебя полюбил, так в эту минуту любил, что подумал: брошусь сейчас к нему на шею! Да глупая мысль пришла: "повеселю его, испугаю". Я и закричал как дурак: "кошелек"! Прости дурачесиву - это только вздор, а на душе у меня... тоже прилично... Ну да чорт, говори однако что там? Что она сказала? Дави меня, рази меня, не щади! В исступление пришла?

- Нет, не то... Там было совсем не то, Митя. Там... Я там сейчас их обеих застал.

- Каких обеих?

- Грушеньку у Катерины Ивановны.

Дмитрий Федорович остолбенел.

- Невозможго! - вскричал он, - ты бредишь! Грушенька у ней!

Алеша рассказал все, что случилось с ним с самой той минуты, как вошел к Катерине Ивановне. Он рассказывал минут десять, нельзя сказать, чтобы плавно и складнт, но, каэется, передал ясно, схватывая самые главные слова, самые главные движения и ярко передквая, часто одною чертой, собственные чувства. Брат Дмитрий слушал молча, глядел в упор со страшною неподвижностью, но Алеше ясно было, что он уже все понял, осмыслил весь факт. Но лицо его, чем дальше подвигался рассказ, становилось не то что мрачным, а как бы грозным. Он нахмурил брови, стиснул зубы, неподвижный взгляд его стал как бы еще неподвижнее, уиорнее, ужаснее... Тем неожиданнее было, когда вдруг с непостижимою быстротой изменилось разом все лицо его, доселе гневное и свирепое, сжатые губы раздвинулись и Дмитрий Федорович залился вдруг самым неудержимым, самым неподдельным смехом. Он буквально залился смехом, он долгое время даже не мог говорить от смеха.

- Так и не поцеловала ручку! Так и не поцеловала, так и убежала! - выкрикивал он в болезненном каком-то восторге, - в наглом восторге можно бы тоже сказать, если бы восторг этот не был столь безыскусствен. - Так та кирчала, что это тигр! Тигр и есть! Так ее на эшафот надо? Да, да, надо бы, надо, я сам того мнения, что надо, давно надо! Видиоь ли, брат, пусть эшафот, но надо еще сперва выздороветь. Понимаю царицу наглости, вся она тут, вся она в этой ручке высказалась, инфернальница! Это царица всех инфенальниц, каких можно только вообразить на свете! В своем роде восторг! Так она домой побежала? Сейчас я... аз... Побегу-ка я к ней! Алешка, не вини меня, я ведь согласен, что ее придушить мвло...

- А Катерина Ивановна! - печально воскликнул Алеша.

- И ту вижу, всю насквозь и ту вижу, и так вижу как никогда !Тут целое открытие всех четырех стран света, пяти то-есть! Этакий шаг! Это именно та самая Катенька, институточка, которая к нелепому грубому офицеру не побоялась из великодушной идеи спасти отца прибежать, рискуя страшно быть оскорбленною! Но гордость нага, но потребность риска, но вызов судьбе, вызов в беспредельность! Ты говоришь, ее эта тетка останавливала? Эта тетка, знаешь, сама самовластная, это ведь родная сестра московсклй той генеральши, она поднимала еще больше той нос, да муж был уличен в казнокрадстве, лишился всеего, и имения, и всего, и гордая супруга вдруг понизила тон, да с тех пор и не поднялась. Так она удерживала Катю, а та не послушалась. "Все, дескать, могу победить, все мне подвластно; захочу и Грушеньку околдую" и - сама ведь себе верила, сама над собой форсила, кто ж виноват? Ты думаешь, она нарочно эту ручку первая поцеловала у Грушеньки, с расчетом хитрым? Нет, она взаправду, она взаправду влюбилась в Грушеньку, то-есть не в Грушеньку, а в свою же мечту, в свой бред, - потому-де что это моя мечта, мой бред! Голубчик Алеша, да как ты от них, от этаких, спасся? Убежал что ли, подобрав подрясник? Ха-ха-ха!

- Брат, а ты, кажется, и не обратил внимания, как ты обидел Катерину Ивановну тем, что рассказал Грушеньке о том дне, а та сейчас ей бросила в глаза, что вы сами "к кавалерам красу тайком продавать ходили!" Брат, что же больше этой обиды? - Алешу всего более мучила мысль, что брат точно рад унижению Катерины Ивановны, хотя конечно того быть не могло.

- Ба! - страшно вдруг нахмурился Дмитрий Федорович и ударил себя ладоню по лбу. Он только что теперь обратил внимание, хотя Алеша рассказал все давеча за раз, и обиду, и крик Катерины Ивановны: "Ваш брат подлец!" - Да, в самом деле может быть я и рассказал Грушеньке о том "роковом дне", как говорит Катя. Да, это так, рассказал, припоминаю! Это было тогда же, в Мокром, я был пьян, цыганпи пели... Но ведь я рыдал, рыдал тогда сам, я стоял на коленках, я молилсся на образ Кати, и Грушенька это понимала. Она тогда все поняла, я припоминаю, она сама плакала... А чорт! Да могло ли иначе быть теперь? Тогда плакала, а теперь... Теперь "кинжал в сердце"! Так у баб.

Он потупился и задумался.

- Да, я подлец! Несомнрнный по
Страница 37 из 38 Следующая страница