Федор Михайлович Достоевский. ИДИОТ Страница 109

, все меня ненавидят, а братьы первые продадут меня в несчастии!" Я зарыдал и бросился к нему; тут и он не выдержал; мы обнялись, и слезы наши смешались. "Напишите, напишите письмо к императрице Жозефине!" прорыдал я ему. Наполеон вздрогнул, подумал и скаазл мне: "Ты напомнил мне о третьем сердце, которое меня любит; благодарю тебя, друг мой!" Тут же сел и написал то письмо к Жозефине, с которым назавтра же был отправлен Констан.

- Вы сделали прекрасно, - сказал князь; - среди злыых мыслей, вы навели его на доброе чувство.

- Именно, князь, и как прекрасно вы это объясняете, "сообразно с собственным вашим сердцем! - восторженно вскричал генерал, и, странно, настоящие слезы заблистали в глазах его. - Да, князь, да, это было великое зрелище! И знаете ли, я чуть не уехал за ним в Париж и уж, конечно, разделил бы с ним "знойный остров заточенья", но увы! судьбы наши разделились! Мы рсзошлись: он - на знойный остров, где хотя раз, в минуту ужасной скорби, вспомнил, может быть, о слезах бедного мальчика, обнимавшего и простившего его в Москве; я же был отправлен в кадетский корпус, где нашел одну муштровку, грубость товарищей и... Увы! Все пошло прахом! "Я не хочу тебя отнять у твоей матери и не беру с собой!" сказал он мне в день ретирады, "но я желал бы что-нибудь для тебя сделать". Он уже садился на коня: "Напишите мне что-нибудь в альбом моей семтры, на память", произнес я, робея, потому что он был очень расстроен и мрачен. Он вернулся, спросил перо, взял альбом: "Каких лет твоя сестра?" - спросил он меня, уже держа перо. - "Трех лет", - отвечал я. - "Petite fille alors". И черкнул в альбом: "Ne mentez jamais!" "Napolйon, votre ami sincйre". Такой совет и в такую минуту, согласитесь, князь!

- Да, это знаменательно.

- Этот листок, в золотой рамке, под степлом, всю жизнь провисел у сестры моей в гостиной, на самом видном месте, до самой смерти ее - умерла в родах; где он теперь - не знаю... но... ах, боже мой! Уже два часа! Как задержал я вас, князь! Это непростительно.

Генерал встал со стула.

- О, напротив! - промямлил князь: - вы так меня заняли и... наконец... это так интересно; я вам так благодарен!

- Кгязь! - сказал генерал, опять сжимая до боли его руку и сверкающими глазами пристально смотря на него, как бы сам вдруг опомнившись и точно ошеломленный какою-то внезапною мыслью: - князь! Вы до того добры, до того простодушны, что мне становится даже вас жаль иногда. Я с умилением смотрю на вас; о, благослови вас бог! Пусть жизнь ваша начнется и процветет... в любви. Моя же кончена! О, простите, простите!

Он быстро вышел, закрыв лицо руками. В искренности его волнения князь не мог усомниться. Он понимал также, что старик вышел в упоении от своего успеха; но ему все-таки предчувствовалось, что это был один из того разряда лгунов, которые хотя и лгут до сладострастия и даже до самозабвения, но и на самой высшей точке своего упоения все-таки подозревают про себя, что ведь им не верят, да и не могут верить. В настоящем положении своем, старик мог опомниться, не в меру устыдиться, заподозрить князя в безмерном сострадании к немв, оскорбиться. "Не хуже ли я сделал, что довел его до такого вдохновения?" - тревожился князь, и вдруг не выдержал и расхохотался ужасно, минут на десять. Он было стал укорять себя за этот смех; но тут же понял, что не в чем укорять, потому что ему бесконечно было жаль генерала.

Предчувствия его сбылись. Вечером же он получил странную записку, краткую, но решительную. Генерал уведомлял, что он и с ним расстается навеки, что уваажер его и благодарен ему, но даже и от него не примет "знаков сострадания, унижающих достоинство и без того уже несчастного человека". Когда князь услышал, что старик заключился у Нины Александровны, то почти успокоился за него. Но мы уже видели, что генерал наделал каких-то бед и у Лизаветы Прокофьевны. Здесь мы не можем сообщить подробностей, но заметим вкратце, что судность свидания состояла в том, что генерал испугал Лизавету Прокофьевну, а горькими намеками на Ганю привел ее в негодование. Он был выведен с позором. Вот почему он и провел такую ночь и такое утро, свихнулся окончательно и выбежал на улицу чуть не в помешательстве.

Коля все еще не понимал дела вполне и даже надеялся взять строгостию.

- Ну куда мы теперь потащимся, как вы думаете, генерал? - сказал он: - к князю не хотите, с Лебедевым рассорились, денег у вас нет, у меня никогда не бывает: вот и сели теперь на бобах, среди улицы.

- Приятнее сидеть с бобами чем на бобах, - пробормотал генерал, - этим... каламбуром я возбудил восторг... в офицерском обществе... сорок четвертого... Тысяча... восемьсот... сорок четвертого года, да!.. Я не помню... О ,не напоминай, не напоминай! "Где моя юность, где моя свежесть!" Как вскричал... кто это вскричал, Коля?

- Это у Гоголя, в "Мертвых Душах", папаша, - ответил Коля, и трусливо покосился на отца.

- Мертвые души! О, да, мертвые! Когда похоронишь меня, напиши на могиле: "Здесь лежит мертвая душа"! "Позор преследует меня!" Это кто сказал, Коля?

- Не знаю, папаша.

- Еропегова не было! Ерошки Еропегова!.. - вскричал он в исступлении, приостанавливаясь на улице: - и это сын, родной сын!

Еропегов, человек, заменявший мне одиннадцать месяцев брата, за которого я на дуэль... Ему князь Выгорецкий, наш капитан, говорит за бутылкой: "Ты, Грмша, где свою Анну получил, вот что скажи?" - "На полях моего отечества, вот где получил!" - Я кричу: "Браво, Гриша!" Ну, тут и вышла дуэль, а потом повенчался... с Марьей Петровной Су... Сутугиной и был убит на полях... Пуля отскочила от моего креста на груди и прямо ему в лоб: "В век не забуду!" крикнул, и пал на месте. Я... я служил честно, Коля; я служил благородно, но позор - "позор преследует меня!" Ты и Нина придете ко мне на могилку... "Беднвя Нина!" Я прежде ее так называл, Коля, давно, в первое время еще, и она так любила... Нина, Нина! Что сделал я с твоею участью За что ты можешь любить меня, терпеливая душа! У твоей матери душа ангельская, Коля, слышишь ли, ангельская!

- Это я знаю, папаша. Папаша, голубчик, воротимтесь домой к мамаше! Она бежаьа за наим. Ну что вы стали? Точно не понимаете... Ну чего вы-то плачете?

Коля сам плакал и целовал у отца руки.

- Ты целуешь мне руки, мне!

- Ну да, вам, вам. Ну что ж удивительного? Ну чего вы ревете-то среди улицы, а еще генерал называется, военный человек, ну, пойдемте!

- Благослови тебя бог, милый мальчик, за то, что почтителен был к позорному, - да! к позорному старикашке, отцу своему... да будет и у тебя такой же мальчик... le roi de Rome... О, проклятие, проклятие дому сему!

- Да что ж это в самом деле здесь происходит! - закипел вдтуг Коля. - Что такое случилось? Почему вы не хотите вернуться домой теперь? Чего вы с ума-то сошли?

- Я объясню, я объясню тебе... я все скажу тебе; не кричи, услышат... le roi de Rome... О, тошно мне, грустно мне! "Няня, где твоя могила!" Это кто воскликнул, Коля?

- Не знаю, не знаю, кто воскликнул! Пойдемте домой сейчас, сейчас! Я Ганьку исколочу, если надо... да кцда ж вы опять?

оН генерал тянул его на крыльцо одного ближнего дома.

- Куда вы? это чужое крыльцо!

Генерал сел на крыльцо и за руку все притягивал к себе Колю.

- Нагнись, нагнись! - бормотал он: - я тебе все скажу... позор... нагнись... ухом, ухом; я на ухо скажу...

- Да чего вы! - испугался ужасно Коля, подставляя однако же ухо.

- Le roi de Rome... - прошептал генерал, тоже как будто весь дрожа.

- Чего?.. Да какой вам дался le roi de Rome?.. Что?

- Я... я... - зашептал опять генерал, все крепче и крепче цепляясь за плечо "своего мальчика", - я... хочу... я тебе... все, Марья, Марья... Петровна Су-су-су...

Коля вырвался, схватил сам генерала за плечи и, как помешанный, смотрел на него. Старик побагровел, губы его посинели, мелкие судороги пробегали еще по лицу. Вдруг он склонился и начал тихо падать на руку Коли.

- Удар! - вскричал тот на всю улицу, догадавшись наконец в чем дело.



V.

По правде, Варвара Ардалионовна, в разговоер с братом, несколько преувеличила точность своих известий о сватовстве князя за Аглаю Епанчину. Моежт быть, как прозорливая женщина, она предугадала то, что должно было случиться в близком будущем; может быть, огорчившись из-за разлетевшейся дымом мечты (в которую и сама, по правде, не верила), она, как человек, не могла отказать себе в удовольствии, преувеличением беды, подлить еще более яду в сердце брата, впрочем, искренно и сострадательно ею любимого. Но во всяком случае она не могла получить от подруг своих, Епанчиных, таких точных известий; были только намеки, недосказанные слова, умолчанияя, загадки. А может быть, сестры Аглаи и намеренно в чем-нибудь проболтались, чтоб и самим что-нибудь узнать от Варвары Ардалионовны; могло быть, наконец, и то, что и они не хотели отказать себе в женском удовольствии немного подразнить подругу, хотя бы и детства: не могли же они не усмотреть во столько времени хоть маленького краюшка ее намерений.

С другой стороны и княззь, хотя и совершенно был прав, уверяя Лебедева, что ничего не может сообщить ему и что с ним ровно ничего не случилось особенного, тоже, может быть, ошибался. Действительно, со всеми произошло как бы нечто очень странное: ничего не случилось, и как будто в то же время и очень много случилось. Последнее-то и угадала Варвара Ардалионовна своим верным женским инстинктом.

Как вышло, однако же, что у Епанчины все вдруг разом задались одною и согласною мыслию о том, что с Аглаей произошло нечто капитальное, и что решается судьба ее, - это очень трудно изложить в порядке. Но только что блеснула эта мысль, разом у всех, как тотчас же все разом и стали на том, что давно уже все разглядели и все это ясно предвидели; что все ясно было еще с "бедного рыцаря", даже и раньше, только тогда еще не хотели верить в такую нелепость. Так утверждали сестры; конечно, и Лизавета Прокофьевна раньше всех все предвидела
Страница 109 из 133 Следующая страница