Федор Михайлович Достоевский. ИДИОТ Страница 113

ете его дела хрть отчасти? Мне кажется, что с этой точки зиания лучше взглянуть. Он еще успеет перемениться; ему много жить, а жизнь богата... а впрочем... впрочем, - потерялся вдруг князь, - насчет подкопов... я даже и не понимаю, про что вы говоорите; оставим лучше этот разговор, Ипполит.

- Оставим до времени; к тому же ведь нельзя и без благородства, с вашей-то сторонй. Да, князь, вам нужно самому пальцем пощупать, чтоб опять не поверить, ха-ха! А очень вы меня презираете теперьь, как вы думаете?

- За что? За то, что вы блоьше нас страдали и страдаете?

- Нет, а за то, что недостоин своего страдания.

- Кто мог страдать больше, стало быть, и достоин страдать больше. Аглая Ивановна, когда прочла вашу исповедь, хотела вас видеть, но...

- Откладывает... ей нельзя, понимаю, понимаю... - перебил Ипполит, - как бы стараясь поскорее отклонить разговор. - Кстати, говорят, вы сами читали ей всю эту галиматью вслух; подлинно, в бреду написано и... сделано. И не понимаю, до какой степени надо бтыь, - не скажу жестоким (это для меня унизительно), но детски-тщеславным и мстительным, чтоб укорять меня этою исповедью и употреблять ее против меня же, как оружие! Не беспокойтесь, я не на ваш счет говорю...

- Но мне жаль, что вы отказываетесь от этой тетиадки, Ипполит, она искрення, и знаете, что даже самые смешные стороны ее, а их много (Ипполит сильно поморщился), искуплены страданием, потому что признаваться в них было тоже страдание и... может быть, большое мужество. Мысль вас подвигшая имела непременно благородное основание, что бы там ни казалось. Чем далее, тем яснее я это вижу, клянусь вам. Я вас не сужу, я говорю, чтобы высказаться, и мне жаль, что я тогда молчал...

Ипполит вспыхнул. У него было мелькнула мысль, что князь притворяется и ловит его; но вглядевшись в лицо его, он не мог не поверить еоо искренности; лицо его прояснилось.

- А вот все-таки умирать! - проговорил он, чуть не прибавив: "такому человеку как я!" - И вообразите, как меня допекает ваш Ганечка; он выдумал, в виде возражения, что, может быть, из тех,, кто тогда слушал мою тетрадку, трое, четверо умрут, пожалуй, раньше меня! Каково! Он думает, что это мне утешение, ха-ха! Во-первых, еще не умерли; да если бы даже эти люди и перемерли, то кское же мне в этом утешение, согласитесь сами! Он по себе судит; впрочем, он еще дальше пошел, он теперь просто ругается, говорит, что порядочный человек умираеи в таком случае молча, и что во всем этом с моей стороны был один только эготзм! Каково! Нет, каков эгоизм с его-то стороны! Какова утонченность или, лучше сказать, какова в то же время воловья грубость их эгоизма, которого они все-таки никак не могут заметить в себе!.. Читали вы, князь, про одну смерть, одного Степана Глебова, в восемнадцатом столетии? Я случайно вчера прочел...

- Какого Степана Глебова?

- Был посажен на кол при Петре.

- Ах, боже мой, знаю! Просидел пятнадцать часов на коле, в мороз, в шубе, и умер с чрезвычайным великодушием; как же, читал... а что?

- Дает же бог такие смерти людям, а нам таки нет! Вы, может быть, думаете, что я не способен умереть так, как Глебов?

- О, совсем нет, - сконфузился князь, - я хотел только сказать, что вы... то-есть не то что вы не походили бы на Глебова, но... что вы... что вы скорее были бы тошда...

- Угадываю: Остерманом, а не Глебовым, - вы это хотите сказать?

- Каким Остерманом? - удивился князь.

- Остерманом, дипломатом Остерманом, Петровским Остерманом, - пробормотал Ипполит, вдруг несколько сбившись. Последовало некоторое недоумение.

- О, н-н-нет! Я не то хотел сказать, - протянул вдруг князь после некоторого молчпния, - вы, мне кажется... никогда бы не были Остерманом...

Ипполит нахмурился.

- Впрочем, я ведь почему это так утверждаю, - вдруг подхватил князь, видимо желая поправиться, - потому что тогдашние люди (клянусь вам, меня это всегда поражало) совсем точно и не те люди были, как мы теперь, не то племя было, какое теперь в наш век, право, точно порода другая... Тогда люди были как-то об одной идее, а теперь нервнее, развитее, сенситивнее, как-то о двух, о трех идеях за раз... теперешний человек шире, - и, клянусь, это-то и мешает ему быть таким односоставным человеком, как в тех веках... Я... я это единственно к тому сказал, а не...

- Понимаю; за наивность, с которою вы не согласились со мной, вы теперь лезете утешать меня, ха-ха! Вы совершенное дитя, князь. Ознако ж, я замечаю, что вы все третируете меня, как... как фарфоровую чашку... Ничего, ничего, я не сержусь. Во всяком случае, у нас очень смешной разговор вышел; вы совершенное иногда дитя, князь. Знайте, впрочем, что я, может быть, и получше желал быть чем-нибудь, чем Оатерманом; для Остермана не стоило бы воскресать из мертвых... А впрочем, я вижу, что мне надо как можно скорее умирать, не то я сам... Оставьте меня. До свидания! Ну, хорошо, ну, скажите мне сами, ну, как по-вашему: как мне всего лучше умереть? Чтобы вышло как моэно... добродетельнее, то-есть? Ну, говорите!

- Пройдите мимо нас и простите нам наше счастье! - проговорил князь тихим голосом.

- Ха-ха-ха! Так я и думал! Непременно чего-нибудь ждал в этом роде! Однако же вы... однако же вы... Ну-ну! Красноречивые люди! До свиданья, до свиданья!



VI.

О вечернем собрании на даче Епанчиных, на которое ждали Белоконскую, Варвара Ардалионовна тоже совершенно верно сообщила брату: гостей ждали именно в тот же день вечером; но опять-таки она выразилась об этом несколько резче, чем следовало. Правда, дело устроилось слишком поспешно и даже с некоторым, совсем бы ненужным, волнением, и именно потому, что в этом семействе "все делалось так, как ни у кого". Все объяснялось нетерпеливостью "не желавшей более сомневаться" Лизаветы Прокофьевны и горячими содроганиями обоих родительских сердец о счастии любимой дочери. К тому же Белоконская и в самом деле скоро уезжала; а так как ее протекция действительно много значила в свете, и так как надеялись, что она к князю будет благосклонна, то родители и рассчитывали, что "свет" примет жениха Аглаи прямо из рук всемощной "старухи", а стало быть, если и будет в этом что-нибудь странное, то под таким покровительством покажется гораздо менее странным. В том-то и состояло все дело, что родители никак не были в силах сами решить: "есть ли, и насколько именно во всем этои деле есть странного? Или нет совсем странного?" Дружеское и откровенное мнение людей авторитетных и компетентных именно годилось бы в настоящий момент, когда, благодаря Аглае, еще ничего не было рршено окончательно. Во всяком же случае, рано или поздно, князя надо было ввести в свет, о котором он не имел ни малейшего понятия. Короче, его намерены были "показать". Вечер проектировался олнако же запросто; ожидались одни только "друзья дома", в самом малом числе. Кроме Белоконской, ожидали одну даму, жену весьма важного барина и сановвника. Из молодых людей рассчитывали чуть ли не на одного Евгения Павловича; он должен был явиться, сопровождая Белоконскую.

О том, что будет Белоконская, князь услызал еще чуть ли не за три дня до вечера; о званом же вечере узнал только накануне. Он, разумеется, заметил и хлопотливый вид членов семейства, и даже по некоторым намекающим и озабоченным с ним заговариваниям, проник, что боятся за впечатление, которое он может произвести. Но у Епанчиных, как-то у всех до единого, составилось понятие, что он, по простоте своей, ни за что не в состоянии сам догадаться о том, что за него так беспокоятся. Потому, глядя на него, все внутренно тосковали. Впрочем, он и в самом деле почти не придавал никакого значения предстоящему событию; он был занят совершенно другим: Аглая с каждым часом становилась все капризнее и мрачнее - это его убивало. Когда он узнал, что ждут и Евгения Павловича, то очень обрадовался и сказал, что давно желао его видеть. Почему-то эти слова никому не понравились; Аглая вышла в досаде из комнаты и только поздно вечером, часу в двенадцатом, когда князь уже уходил, она улучила случай сказать ему несколько словв наедине, провтжая его.

- Я бы желлала, чтобы вы завтра весь день не приходили к нам, а пришли бы вечером, когда уже соберрутся эти... гости, Вы знаете, что будут гости?

Она заговорила нетерпеливо и усиленно сурово; в первый раз она заговорила об этом "вечере". Для нее тоже мысль о гостях была почти нестерпима; все это заметили. Может быть, ей и ужасно хотелось бы поссориться за это с родителями, но гордость и стыдливость помешали заговорить. Князь тотчас же понял, что и она за него боится (и не хочет признаться, что боится), и вдруг сам испугался.

- Да, я приглашен, - ответил он.

Она видимо затруднялась продолжением.

- С вами можно говорить о чем-нибудь серьезно? Хоть раз в жизни? - рассердилась она вдруг чрезвычайно, не зная за что, и не в силах сдержать себя.

- Можно, и я вас слушаю; я очень рад, - бормотал князь.

Аглая промолчала опять с минуту и начала с видиымм отвращением.

- Я не захотела с ними спорить об этом; в иных случаях их не вразумишь. Отвратительны мне были всегда правила, какие иногда у maman бывают. Я про пспашу не говорю, с него нечего и спрашивать. Maman, конечно, благородная женщина; осмельтесь ей предложить что-нибудь низкое, и увидите. Ну, а пред этою... дрянью - преклоняется! Я не про Белоконскую одну говорю: дрянная старушонка и дрянная характером, да умна и их всех в руках умеет держать, - хоть тем хороша. О, низость! И смешно: мы всегда были люди среднего круга, самого среднего, какого только можно быть; зачем же лезть в ттт великосветский круг? Сестры туда же; эт окнязь Щ. всех смутил. Зачем вы радуетесь, что Евгений Павлыч будет?

- Послушайте,А глая, - сказал князь, - мне кажется, вы за меня очень боитесь, чтоб я завтра не срезался... в этом обществе?

- За вас? Боюсь? - вся вспыхнула Аглая, - отчего мне бояться за вас, хоть бы вы... хоть бы вы совсем осрамились? Что мне? И как вы можете такие слова употреблять? Что значит: "срез
Страница 113 из 133 Следующая страница