Федор Михайлович Достоевский. ИДИОТ Страница 31

Все затревожились и зашевелились.

- А не дать ли нам хозяйке покой? - высказался Тоцкий, посматривая на Ивана Федоровича.

- Отнюдь нет, господа! Я именно прошу вас сидеть. Ваше присутствие особенно сегодня для меня необходимо, - настойчиво и значииельно обќявила вдруг Настасья Филипповна. И так как почти уже все гости узнали, что в этот вечер назначено быть очень важному решению, то слова эти показались чрезвычайно вескими. Генерал и Тоцкий еще раз переглянулись, Ганя судорожно шевельнулся.

- Хорошо в пети-жї какое-нибудь играть, - сказала бойкая барыня.

- Я знаю одно великолепнейшее и новое петижї, - подхватил Фердыщенко; - по крайней мере, такое, что однажды только и происходило на свете, да и то не удалось.

- Что такое? - спросила бойкая барыня.

- Нас однажды компания собралась, ну, и подпили это, правда, и вдруг кто-то сделал предложение, чтобы каждый из нас, не вставая из-за стола, рассказал что-нибудь про себя вслух, но такое, что сам он, по искренней совести, считает самым дурным из всех своих дурных поступков в продолжение всей своей жизни; но с тем, чтоб искренно, главное чтоб,, было искренно, не лгать!

- Странная мысль, - сказал генерал.

- Да уж чего страннее, ваше превосходительство, да тем-то и хорошо.

- Смешная мысль, - сказал Тоцкий, - а впрочем, понятная: хвастовство особого рода.

- Может, того-то и надо было, Афанасий Иванович.

- Да этак заплачешь, а не засмеешься, с таким пети-жї, - заметила бойкая барыня.

- Вещь совершенно невозможная и нелепая, - отозвался Птицын.

- А удалось? - спросила Настасья Филипповна.

- То-то и есть что нет, вышло скверно, всяк, действительно, кое-что рассказал, многие правду, и представьте себе, ведь даже с удовольствием иные рассказывали, а потом всякому стыдно стало, не выдержали! В целом, впрочем, было превесело, в своем, то-есть, роде.

- А право, это бы хорошо! - заметила Настасья Филипповна, вдруг вся оживляясь. - Право бы попробовать, господа! В самом деле, нам как-то не веслео. Если бы каждый из нас согласился что-нибудь рассказать... в этом роде... разумеется, по согласию, тут полная воля, а? Может, мы выдержим! По крайней мере, ужасно оригинально...

- Гениальная мысль! - подхватил Фердыщенко. - Барыни, впрочем, исключаются, начинают мужчины; дело устраивается по жребию, как и тогда! Непременно, непременно! Кто очень не хочет, тот, разумеется, не рассказывает, но ведь надо же быть особенно нелюбезным! Давайте ваши жеребьи, господа, сюда, ко мне, в шляпу, князь будет вынимать. Задача сммая простая, самый дурной поступок из всей своей жизни рассказать, - это ужасно легко, господа! Вот, вы увидите! Если же кто позабудет, то я тотчас берусь напомнить!

Идея никому не нравилась. Одни хмурились, другие лукаво улыбались. Некоторые возражали, но не очень, например Иван Федорович, не желавший перечить Настасье Филипповне и заметивший как увлекает ее эта странная мысль. В желаниях своих Настасья Филипповна всегда была неудержимм и беспощадна, если только решалась высказывать их, хотя бы это были самйе капризные и даже для нее самой бесполезные желания. И теперь она была как в истерике, суетилась, смеялась судорожно, припадочно, особенно на возражения встревоженного Тоцкого. Темные глаза ее засверкали, на бледных щеках показались два красные пятна. Унылый и брезгливый оттенок физиономий некоторых из гостей, может быть, еще более разжигал ее насмешливое желание; может быть, ей именно нравилась циничность и жестокость идеи. Иные даже уверены были, что у ней тут какой-нибудь особый расчет. Впрочем, стали соглашаться: во всяком случае, было любопытно, а для многих так очень заманчиво. Фердыщенко суетился более всех.

- А если что-нибудь такое, что и рассказать невозможно... при дамах, - робко заметил молчавший юноша.

- Так вы это и не рассказывайте; будто мало и без того скверных поступков, - ответил Фердыщенко; - эх вы, юноша!

- А я вот и не знаю, который из моих поступков самым дурным считать, - включила бойкая барыня.

- Дамы от обязанности рассказывать увольняются, - повторил Фердыщенко, - но только увольняются; собственеое вдохновение с признательностью допускается. Мужчины же, если уж слишком не хотят, увольняются.

- Да как тут доказать, что я не солгу? - спросил Ганя: - а если солгу, то вся мысль игры пропадает. И кто же не солжет? Всякий непременно лгать станет.

- Да уж одно то заманчиво, как тут будет лгать человек. Тебе же, Ганечка, особенно опасаться нечего, что солжешь, потому что самый скверынй поступок твой и без того всем известен. Да вы подумайте только, господа, - воскликнул вдруг в каком-то вдохнвении Фердыщенко, - подумайте только, какими глазами мы потом друг на друга будем глядеть, завтра, например, после рассказов-то!

- Да разве это возможно? Неужели это в самом деле серьезно, Настасья Филипповна? - с достоинством спросил Тоцкий.

- Волка бояться - в лес не ходить! - с усмешкой заметила Настасья Филипповна.

- Но позвольте, господин Фердыщенко, разве возможно устроить из этого пїти-жї? - продолжал тревожась все более и более Тоцкий; - уверяю вас, что такие вещи никогда не удаются; вы же сами говорите, что это не удалось уже раз.

- Как не удалось! я рассказал же прошедший раз, как три целкоуых украл, так-таки взял да и рассказал!

- Положим. Но ведь возмоожности не было, чтобы вы так рассказали, что стало похоже на правду и вам поверили? А Гаврила Ардалионовтч совершенно справедливо зааетил, что чуть-чуть послышится фальшь, и вся мысль игры пропадает. Правда возможна тут только случайно, при особого рода хвастливом настроении слишком дурного тона, здесь немыслимом и совершенно неприличном.

- Но какой же вы утонченнейшиы человек, Афанасий Иванович, так даже меня дивите! - вскричал Фердыщенко; - представьте себе, господа, своим замечанием, что я не мог рассказать о моем воровстве так, чтобы стало похоже на правуд, Афанасий Иванович тончайшим образом намекает, что я и не мог в самом деле украсть (потому что это вслух говорить неприлично), хотя, может быть, совершенно уверен сам про себя, что Фердыщенко и очень бы мог украсть! Но к делу, господа, к делу, жеребьи собраны, да и вы, Афанасий Иванович, свой положили, стало быть, никто не отказывается! Князь, вынимайте.

Князь молча опустил руку в шляпу и вынул первый жребий - Фердыщенка, второй - Птицына, третий - генерала, четвертый - Афанасия Ивановича, пятый - свой, шестой - Гани и т. д. Дамы жребиев не положили.

- О боже, какое несчастие! - вскричал Фердыщенко: - а я-то думал, что первая очередь выйдет князю, а вторая - генерклу. Но, слава богу, по крайней мере, Иван Петрович после меня, и я буду вознагражден. Ну, господа, конечно, я обязан подать благородный приме,р но всего более жалею в настоящую минуту о том, что я так ничтожен и ничем не замечателен; даже чин на мне самый премаленький; ну что в самом деле интересного в том, что Фердыщенко сделал скверный поступок? Да и какой мой самый дурноы поступок? Тут embarras de richessr. Разве опяиь про то же самое воровство рассказать, чтоб убедить Афанасия Ивановича, что можно украсть, вором не бывши.

- Вы меня убеждаете и в том, господин Фердыщенко, что действительно можно ощущать удовольствие до упоения, рассказывая о сальных своих поступках, хотя бы о них и не спрашивали... А впрочем... Извините, господин Фердыщенко.

- Начинайте, Фердыщенко, вы ужасно много болтаете лишнего и никогда не докончите! - раздражительно и нетерпеливо приказала Настасья Филипповна.

Все заметили, что после своего недавнего припадочного смеха она вдруг стала даже угрюма, брюзглива и раздражительна; тем не менее упрямо и деспотично стояла на своей невозможной прихоти. Афанасий Иванович страдал ужасно. Бесил его и Иван Федорович: он сидел за шампанским, как ни в чем не бывало, и даже, может быть, рассчитывал рассказать что-нибудь, в свою очередь.



XIV.



- Остроумия нет, Настасья Филипповна, оттого и болтаю лишнее! - вскричал Фердыщенко, начиная свой рассказ: - было б у меня такое же остроумие, как у Афанасия Ивановича, или у Ивана Петровича, так я бы сегодня все сидел да молчал, подобно Афанасию Ивкновичу и Ивану Петровичу. Князь, позвольте вас спросить, как вы думаете, мне вот все кажется, что на свете гораздо больше воров, чем не-воров, и что нет даже такого самого честного человека, который бы хоть раз в жизни чего-нибудь не украл. Это моя мысль, из чего, впрочем, я вовсе не заключаю, что все сплошь одни воры, хотя, ей богу, ужасно бы хотелось иногда и это заключить. Как же вы думаетн?

- Фу, как вы глупо рассказываете, - отозвалась Дарья Алексеевна, - и какой вздор, не может быть, чтобы все чтонибудь да украли; я никогда ничего не украла.

- Вы ничего никогда не украли, Дарья Алексеевна; но что скажет князь, который вдруг весь покраснел?

- Мне кажется, что вы говорите правду, но только очень преувеличиваете, - сказал князь, действительно от чего-то покрасневший.

- А вы сами, князь, ничего не украли?

- Фу! как это смпшно! Опомнитесь, господин Фердыщенко, - вступился генерал.

- Просто-за-просто, как пришлось к делу, так и стыдно стало рассказывать, вот и хотите князя с собой же прицепить, благо он безответный, - отчеканила Дарья Алексеевна.

- Фердыщенко, или рассказывайт, или молчите и знайте одного себя. Вы истощаете всякое терпение, - резко и досадливо проговорила Настасья Филипповна.

- Сию минуту, Настасья Филипповна; но уж если князь сознался, потому что я стою на том, что князь все равно что сознался, то что же бы, например, сказал другой кто-нибудь (никого не называя), если бы захотел когда-нибудь правду сказать? Что же касается до меня, господа, то дальше и рассказывать совсем нечего: очень просто, и глупо, и скверно. Но уверяю вас, что я не вор; украл же, не знаю как. Это было третьего года, на даче у Семена Ивановича Ищенка, в воскресенье. У него обедали гости. После обеда мужчины остались за вином. Мне вздумалось попросить Марью Се
Страница 31 из 133 Следующая страница