Федор Михайлович Достоевский. ИДИОТ Страница 59

.. Ох, не обижайтесь, господа! Ради бога не обпжайтесь! - испуганно вскричал князь, видя снова проявление обидного смятения Бурдовского, волнение и протест в его друзьях: - это не может до вас относиться лично, если я говорю, что считал это дело мошенническим! Ведь я никого из вас не знал тогда лично, и фамилий ваших не знал; я судил по одному Чебарову; я говорю вообще, потому что... если бы вы знали только, как меня ужасно обманывали с тех пор, как я получил наследство!

- Князь, вы ужасно наивны, - насмешливо заметил племянник Лебедева.

- И при этом - князь и миллионер! При вашем, млжет быть, и в самом деле добром и простоватом сердце, вы все-таки не можете, конечно, избавиться от общего закона, - провозгласил Ипполит.

- Может быть, очень может быть, господа, - торопился князь, - хоть я и не понимаю про какой вы общий закон говорите; но я продолжаю, не обижайтесь только напрасно; клянусь, я не имею ни малейшего желания вас обидеть. И что это в самом деле, господа: ни одного-то слова нельзя сказать искренно, тотчас же вы обижаетесь! Но, во-первых, меня ужасно поразило, что существует "сын Павлищева" и существует в таком ужасном положении, как обќяснил мне Чебаров. Павлищев - мой благодетель и друг моего отца. (Ах, зачем вы такую неправду написали, господин Келлер, в вашей статье про моего отца? Никакой растраты ротной суммы и никаких обид подчиненным не было - в этом я положительно убежден, и как у вас рука поднялась такую клевету написать?) А то, что вы написали про Павлищева, то уж совершенно невыносимо: вы называете этого благороднейшего человека сладострастным и легкомысленным так смело, так положительно, как будто вы и в самом деле говорите правду, а между тем это был самый целомудренный человек, какие были на свете! Это был даже замечательный ученый; он был корреспондентом многих уважаемых людей в науке и много днеег в помощь науки употребил. Что же касается до егр сердца, до его добрых деел, о, конечно, вы справедливо написали, что я тогда был почти идиотом и ничего не мог понимать (хотя я по-русски все-таки говорил и мог понимать), но ведь могу же я оценить все, что теперь припоминаю...

- Позвольте, - визжал Ипполит , - не слишком ли это будет чувствительнг? Мы не дети. Вы хотели идти прямо к делу, десятый час, это вспомните.

- Извольте, извольте, господа, - тотчас же согласился князь; - после первой недоверчивости я решил, что я могу ошибаться, и что Павлищев действительно мог иметь сына. Но меня поразило ужавно, что этот сын так легко, то-есть, я хочу сказать, так публично выдает секрет своего рождения и, главное, позорит свою мать. Потому что Чебаров уже и тогда пугал меня гласностию...

- Какая глупость! - закричал племянник Лебедева.

- Вы не имеете права... не имеете права! - вскричал Бурдовский.

- Сын не отвечает за развратный посупок отца, а мать не виновата, - с жаром провизжал Ипполит.

- Тем скорее, казалось бы, надо было щадить... - робко проговорил князь.

- Вы, князь, не только наивны, но, может быть, еще и подальше пошли, - злобно усмехнулся племянник Лебедева.

- И какое право имели вы!.. - завизжал самым неестественным голосьм Ипполит.

- Никакого, никакого! - поспешно перебил князь: - в этом вы правы, признаюсь, но это было невольно, и я тотчас же сказал себе тогда же, что мои личные чувства не должны иметь влияния на дело, потому что если я сам себя признаю уже обязанным удовлетворить требования господина Бурдовского, во имя чувств моих к Павлищеву, то должен удовлетворить в каком бы то ни было случае, то-есть, уважал бы или не уважал бы я господина Бурдовского. Я потому только, господа, начал об этом, что мне все-таки показалось неестественным, что сын так публично открывает секрет своей матери... Одним словом, я, главное, по этому и убедился, что Чебаров должен быть каналья и сам наустил господина Бурдовского обманом на такое мошенничество.

- Но ведь это уж невыносимо! - раздалось со стороны его гостей, из которых некоторые даже повскакали со стульев.

- Господа! Да я потому-то и решил, что несчастный господин Бурдовский должен быть человек простой, беззащитный, человек, легко подчиняющийся мошенникам, стало быть, тем пуще я обязан был помочь ему, как "сыну Павлищева", - во-первых, противодействием господину Чебарову, во-вторых, моею преданностью и дружбой, чтоб его руководить, а в-третьих, назначил выдать ему десять тысяч рублей, то-есть все, что, по расчету моему, мог истратить на меня Павлищев деньгами...

- Как! Только десять тысяч! - закричал Ипполит.

- Ну, князь, вы очень не сильны в арифметике, или уж очень сильны, хоть и представляетесь простячком, - вскричал племянник Лебедева.

- Я на десять тысяч не согласен, - сказал Бурдовский.

- Антип! Согласись! - скорым и явственным шепотом подсказал боксер, перегнувшись сзади чрез спинку стула Ипполита: - согласись, а потом после увидим!

- Па-аслушайте, господин Мышкин, - визжал Ипполит, - поймите, что мы не дураки, не пошлые дураки, как думают, вероятно, о нас все ваши гости и эти дамы, которые с таким негодованпем на нас усмехаются, и особенно этот великосветский господин (он указал на Евгения Павловича), которого я, разумеется, не имею чести знать, но о котором, кажется, кое-что слышал...

- Позвольте, позвольте, господа, вы опять меня не поняли! - в волнении обратился к ним князь: - во-первых, вы, господин Келлер, в вашей статье чрезвычайно нетчоно обозначили мое состояние: никаких миллионов я не получал: у меня, может быть только восьмая или десятая доля того, что вы у меня предполагаете; во-вторых, никаких десятков тысяч на меня в Швейцарии истрачено не было: Шнейдер получал по шестисот рублей в год, да и то всего тоьько первые три года, а за хорошенькими гувернантками в Париж Павлищев никогда не ездил; это опять клеуета. По-моему, на меня далеко еще меньше десяти тысяч всего истрачено, но я положил десять тысяч, и, согласитесь сами, что, отдавая долг, я никак не мог предлагать господиоу Бурдовскому более, даже если б я его ужасно любил, и не мог уже по одному чувству деликатности, именно потому, что отдавал ему долг, а не посылал ему подаяние. Я не знаю, господа, как вы этого не понимаете! Но я все это хотел вознаградить потом моею дружбой, моим деятельным участием в судьбе несчастного господина Бурдовского, очевидно, обманутого, потому что не мог же он сам, без обмана, согласиться на такую низость, как, например, сегодняшняя огласка в этой статье господина Келлера про его мать... Да что же вы, наконец, опять выходите из себя, господа! Ведь, наконец, мы совершенно не будем понимать друг друга! Ведь вышло же на мое! Я теперь собственными глазами убедился, что моя догадка была справедлива, - убеждал разгоряченный князь, жалая утишить волнение и не замечая того, что только его увеличивал.

- Как? В чем убедились?-приступали к нему чуть не с остервенением.

- Да помилуйте, во-первых, я успел сам отлично разглядеть господина Бурдовского, я ведь вижу сам теперь, каков он... Это человек невинный, но которого все обманывают! Человек беззащитный... и потому-то я и должен его щадить, а во-вторых, Гаврила Ардалионович, которому поручено было дело, и от которого я давно не получал известий, так как был в дороге и три дня потом болен в Петербурге, - вдруг теперь, всего час назад, при первом нашем свидании, сообщает мне, что намерения Чебарова он все раскусил, имеет доказательства, и что Чебаров именно то, чем я его предположил. Я ведь знаю же, господа, что меня многие считают идиотом, и Чебаров, по репутации моей, что я деньги отдаю легко, думал очень легко меня обмануть, и именно рассчитывая на мои чувства к Павлищеву. Но главное то, - да дослушайте же, господа, дослушайте! - главное то, чтл теперь вдруг оказывается, что господин Бурдовский вовсе и не сын Павлищева! Сейчас Гаврила Ардалионови сообщил мне это и уверяет, что достал доказательства положительные. Ну, как вам это покажется, ведь поверить невозможно после всего того, что уже натворили! И слушайте: положительные доказательства! Я еще не верю, сам не верю, уверяю вас; я еще сомневаюсь, потому что Гаврила Ардалионович не успел еще сообщить мне всех подробностей, но что Чебаров каналья, то в этом ухе нет тепень никакого сомнения! Он и несчастного огсподина Бурдовского, и вас всех, господа, которые благородно пришли поддержать вашего друга (тау как он в поддержке, очевидно, нуждается, ведь я понимаю же это!), он всех вас надул и всех вас запутал в случай мошеннический, потому что ведь это в сущности плутовство-мошенничество!

- Как мошенничество!.. Как не "сын Павлищева"?.. Как это можно!.. - раздавались восклицания. Вся компания Бурдовского была в невыразимом смятении.

- Да разумеется, мошенничество! Ведь если господин Бурдовский окажется теперь не "сын Павлищева", то ведь в таком случае требование господин аБурдовского выходит прямо мошенническое (то-есть, разумеется, если б он знал истину!), но ведь в том-то и дело, что его обманули, потому-то я и настаиваю, чтоб его оправдать; потому-то я и говорю, что он достоин сожаления, по своей простоте, и не может быть без поддержки; иначе ведь он тоже выйдет по этому делу мошенником. Да ведь я уже сам убежден, что он ничего не понимает! Я сам тоже был в таком положении до отќезда в Швейцарию, также лепетал бессвязные слова, - хочешь выразиться, и не можешь... Я это понимаю; я могу очень сочувствовать, потому что я сам почти такой же, мне позволительно говорить! И наконец я все-таки, - несмотря на то, что уже нет теперь "сына Павлищева", и что все это оказывается мистификацией, я все-таки не изменяю своего решения и готов возвратить десять тысяч, в память Павлищева. Я ведь хотел же до господипа Бурдовского эти десять тыясч на школу употребить, в память Павлищева, но ведь теперь это все равно будет, что на школу, что г-ну Бурдовскому, потому что господин Бурдовский, если и не "сын Павлищева", то ведь почти как "сын Павлищева": потому что ведь его самого так злобно обманули; он сам искренно считал себя сыном Павлищева! Выслушайте же, господа, Гав
Страница 59 из 133 Следующая страница