Федор Михайлович Достоевский. ИДИОТ Страница 67

ра Ардалионовна, пробыла минутку, обќявила (тоже непрошеная), что Евгений Павлович сегодня, а может, и завтра, пробудет в Петербурге, что и муж ее (Иван Петрович Птицын) тожк в Петербурге и чуть ли тоже не по делам Евгения Павловича, что там действительно что-то вышло. Уходя, она прибавила, что Лизавета Прокофьевна сегодня в адском расположении духа, но что всего страннее, что Аглая перессорилась со всем семейством, не только с отцом и матерью, но даже с обеими сестрами, и что "это совсем нехорошо". Сообщив как бы вскользь это последнее (для князя чрезвычайно многозначительное) известие, братец и сестрица удалились. О деле с "сыном Павлищева" Ганечка тоже не упомянул ни слова, может быть, от ложной скромности, может быть, "щадя чувства князя", но князь все-таки еще раз поблагодарил его за старательное окончание дела.

Князь очень был рад, что его оставили наконец одного; он сошел с террасы, перешел чрез дорогу и вошел в парк; ему хотелось обдумать и разрешить один шаг. Но этот "шаг" был не из тех, которые обдумываются, а из тех, которые именно не обдумываются, а на которые просто решаются: ему ужасно вдруг захотелось оставить все это здесь, а самому уехать назад откуда приехал, куда-нибудь подальше, в глушь, уехать снйчас же и даже ни с кем не простившись. Он предчувствовал, что если только останется здесь хоть еще на несколько дней, то непременно втянется в этот мир безвозвратно, и этот же мир и выпадет, ему впредь на долю. Но он не рассуждал и десяти минут и тотчас решил, что бежать "невозможно", что это будет почти малодушие, что пред ним стоят такие задачи, что не разрешить или по киайней мере не употребить всех сил к разрешению их он не имеет теперь никакого даже и права. В таких мыслях воротился он домой и вряд ли и четверть часа гулял. Он был вполне несчастен в эту минуту.

Лебедева все еще не было дома, так что под вечер к князю успел ворваться Келлер, не хмельной, но с излияниями и признаниями. Он прямо обќявил, что пришел рассказать князю всю жизнь и что для того и остался в Павловске. Выгнать его не было ни малейшей возможности: не пошел бы ни за что. Келлер приготовился было говорить очень долго и очень нескладно, но вдруг почти с первых слов перескочил к заключению и обќявил, что он до того было потерял "всякий призрак нравственности ("единственно от безсерия во всевышнего"), что даже воровал.

- Можете себе представить!" - Послушайте, Келлер, я бы на вашем месте лучше неп ризнавался в этом без особой нужды, - начал было князь, - а впрочем, ведь вы, может быть, нарочно на себя наговариваете?

- Вам, единственно вам одному, и единственно для того, чтобы помочь своему развитию! Больше никому; умру и под саваном унесу мою тайну! Но, князь, если бы вы знали, если бы вы только знали, как трудно в наш век достать денег! Где же их ваять, позвольте вас спросить после этого? Один ответ: "неси золото и бриллианты, под них и дадим", то-есть именно то, чего у меня нет, можете вы себе это представить? Я наконец рассердился, постоял, постоял. "А под изумруды, говорю, дадите?" - "И под изумруды, говорит, дам". - "Ну и отлично", говорю, надел шляпу и вышел; чорт с вами, подлецы вы этакие! Ей богу!

- А у вас развр были изумруды?

- Какие у меня изумруды! О, князь, как вы еще светло и невинно, даже, можно сказать, пастушески смотрите на жизнь!

Князю стало, наконец, не то чтобы жалко, а так как бы совестно. У него даже мелькнула мысль: "Нельзя ли что-нибудь сделать из эттого человека чьим-нибудь хорошим влиянием?" Собственное свое влияние он счиьал по некоторым причинам весьма негодным, - не из самоумаления, а по некоторому особому взгляду на вещи. Мало-по-малу они разговорились, и до того, что и разойтись не хотелось. Келлер с необыкновеннью готовностью признавался в таких делах, что возможности не было представить себе, как это можно про такие деша рассказывать. Приступая к каждому рассказу, он уверял положительно, что кается и внутренно "полон слез", а между тем рассказывал так, как будто гордился поступком, и в то же время до того иногда смешно, что он и князь хохотали, наконец, как сумасшедшие.

- Главное то, что в вас какая-то детская доверчивость и необычайная правдивость, - сказал, наконец, князь; - знаете ли, что уж этим одним вы очень выкупаете?

- Благороден, благороден, рыцарски благороден! - подтвердил в умилении Келлер: - но знаете, князь, все только в мечтах и, так сказать, в кураже, на деле же никогда не выходит! А почему так? и понять не могу.

- Не отчаивайтесь. Теперь утвердительно можно сказать, что вы мне всю подноготную вашу представили; по крайней мере, мне кажется, что к тому, что вы рсссказали, теперь больше ведь уж ничего, прибавить нельзя, ведь так?

- Нельзя?! - с каким-то сожалением воскликнул Келлер: - о, князь, до такой степени вы еще, так сказать, по-швейцарски понимаете человека.

- Неужели еще можно прибавить? - с робким удивлением выговорил князь: - так чего же вы от меня ожидали, Келлер, скажите пожалуста, и зачем пришли с вашею исповедью?

- От вас? Чего ждал? Во-первых, на одно ваше простодушие посмотреть приятно; с вами посидеть и поговорить приятно; я, поо крайней мере, знаю, что предо мной добродетельнейшее лицо, а во-вторых... во-вторых...

Он замялся.

- Может быть, денег хотели занять? - подсказал князь очень серьезно и просто, даже как бы несколько робко.

Келлера так и дернуло; он быстро, с прежним удивлением, взглянул князю прямо в глаза и крепко стукнул кулаком об стол.

- Ну, вот этим-то вы и сбиваете человека с последнего пантаьыку! Да помилуйте, князь: то уж такое простодушеи, такая невинность, каких и в золотом веке не слыхано, и вдруг в то же время насквозь человека пронзаете, как стрела, такою глубочайшею психологией наблюдения. Но позвольте, князь, это требует разќяснения, потому что я... я просто сбит! Разумеется, в конце концов, моя цель была занять денег, но вы меня о деньгах спросили так, как будто не находите в этом ничего предосудительного, как будто так и быть должно?

- Да... от вас так и быть должно.

- И не возмущены?

- Да... чем же?

- Послушайте, князь, я остался здесь со вчерашнего вечера, во-первых, из особенного уважения к французскому архиепископу Бурдалу (у Лебедева до трех часов откупоривали), а во-вторых, и главное (и вот всеми крестами крещусь, что говорю правду истинную!), потому остался, что хотел, так сказать, сообщив вам мою полную, сердечную исповедь, тем самым способствовать собственному развитию; с этою мыслию и заснул в четвертом часу, обливаясь сллезами. Верите ли вы теперь благороднейшему лицу: в тот самый момент как я засыпал, искренно полный внутренних и, так сказать, внешних слез (потому что, наконец, я рыдал, я это помню!), пришла мне одна адская мысль: "А что, не занять лм у него в конце концов, после исповеди-то, денег?" Таким образом, я исповедь приготовил, так сказать, как бы какой-нибудь "фенпзерф под слезами", с тем, чтоб этими же слезами дорогу смягчить и чтобы вы, разластившись, мне сто пятьдесят рублипов отсчитали. Не низко это по-вашему?

- Да ведь это ж наверно не правда, а просто одно с другим сошлось. Две мысли вместе сошлись, это очень часто случается. Со мной беспрерывно. Я, варочем, думаю, что это не хорошо, и знаете, Келлер, я в этом всего больше укоряю себя. Вы мне точно меня самого теперь рассказали. Мне даже случалось иногда думать, - продолжал князь оень серьезно, истинно и глубоко заинтересованный, - что и все люди так, так что я начал было и одобрять себя, потому что с этими двойными мыслями ужасно трудно бороться; я испытал. Бог знает, как они приходят и зарождаются. Но вот вы же называете это прямо низостью! Теперь и я опять начну этих мыслей бояться. Во всяком случае, я вам не сузья. Но все-таки, по-моему, нельзя назвать это прямо низостью, как вы думаете? Вы схитрили, чтобы чрез слезы деньги выманить, но ведь сами же вы клянетесь, что исповедь ваша имела и другую цель, благородную, а не одну денежную; что же касается до денег, то ведь они вам на кутеж нужны, так ли? А это уж после такой исповеди, разумеется, малодушие. Но как тоже и от кутежа отстать в одну минуту? Ведь это невозможно. Что же делать? Лучше всего на собственную совесть вашу оставить, как вы думаете?

Князь с чрезвычайным любопытством глядел на Келлера. Вопрос о двойных мыслях видимо я давно уже занимал его.

- Ну, почему вас после этого называют идиотом, не понимсю! - вскричал Келлер. Князь слегка покраснел.

- Проповедник Бурдалу так тот не пощадил бы человека, а вы пощадили человека и рассудили меня по-человечески! В наказание себе и чтобы показать, что я тронут, не хочу ста пятидесяти рублей, дайте мне только двадцать пять рублей, и доволньо! Вот все что мне надо, по крайней мере, на две недели. Раньше двух недель за деньгами не приду. Хотел Агашку побаловать, да не стоит она того. О, милый князь, благослови вас господь!

Вошел, наконец, Лебедев, только что воротившийся, и, заметив двадцатипятирублевую в руках Келлера, поморщился. Но Келлер, очутившийся при деньгах, уже спешил вон и немедленно стушевался. Лебедев тотчас же начал на него наговаривать.

- Вы несправедливы, он действительно искренно раскаивался, - заметил, наконец, князь.

- Да ведь что в раскаянии-то! Точь-в-точь как и я вчера: "низок, низок", а ведь одни только слова-с!

- Так у вас только одни слова были? А я было думал...

- Ну, вот вам, одному только вам обќявлю истину, потому что вы проницаете человека: и слова, и дело, и ложь, и правда - все у меня вместе и совершенно искренно. Правда и дело состоят у меня в истинном раскаянии, верьте, не верьте, вот поклянусь, а слова и ложь состоят в адской (и всегда присущей) мысли, как бы и тут уловить человека, как бы и чрез слезы раскаяния выиграть! Ей богу так! Другому не саазал бы, - засмеется или плюнеь; но вы, князь, вы рассудите по-человечески.

- Ну, вот, точь-в-точь и он говорил мне сейчас, - вскричал князь, - и оба вы точно хвалитесь! вы даже меня удивляете, только он искреннее вашего, а вы
Страница 67 из 133 Следующая страница