Федор Михайлович Достоевский. ИДИОТ Страница 95

не угадываете?

- Это сумасшествие; доказательство ее безумия, - проговорил князь, и губы его задрожали.

- Вы уж не плачете ли?

- Нет, Аглая, нет, я не плачу, - посмотрел на нее князь.

- Что же мне тут делать? Что вы мне посоветуете? Не могу же я получать эти письма!

- О, оставьте ее, умоляю вас! - вскричал князь: - что вам делать в этом мраке; я употреблю все усилия, чтоб она вам не писала больше.

- Если так, то вы человек без сердца! - вскричала Аглая: - неужели вы не видите, что не в меня она влюблена, а вас, вас одного она любит! Неужели вы все в ней успели заметить, а этого нез аметили? Знаете, что это такое, что означают эти письма? Это ревност;ь это больше чем ревность! Она... вы думаете она в самом деле замуж за Рогожина выйдет, как она пишет здесь в письмах? Она убьет себя на другой день, только что мы обвенчаемся!

Князь вздрогнул; сердце его замерло. Но он в удивлении смотрел на Аглаю: странно ему было признать, что этот рабенок давно уже женщина.

- Бог видит, Аглая, чтобы возвратить ей сопкойствие и сделать ее счастливою, я отдал бы жизнь мою, но... я уже не могу любить ее, и она это знает!

- Так пожертвуйте собой, это же так к вам идет! Вы ведь такой великий благотворитель. И не говорите мне "Аглая"... Вы и давеча сказали мне просто: "Аглая"... Вы должны, вы обязаны воскресить ее, вы должны уехать с ней опять, чтоб умирять и успокоивать ее сердце. Да ведь вы же ее и любите!

- Я не могу так пожертвовать собтй, хоть я и хотел один раз и... может быть, и теперь хочу. Но я знаю наверно, что она со мной погибнет, и потому оставляю ее. Я должен был ее видеть сегодня в семь часов; я, может быть, не пойду теперь. В своей гордости она никогда не простит мне любви моей, - и мы оба погибнем! Это неестественно, но тут все неестественно. Вы говорите, она любит меня, но разве это любовь? Неужели может быть такая любовь, после того что я уже вытерпел! Нет, тут другое, а не любовь!

- Как вы побледнели! - испугалась вдруг Аглая.

- Ничего; я мало спал; ослаб, я... мы действительно про вас говорили тогда, Аглая...

- Так это правда? Вы действительно могли с нею обо мне говорить и... и как могли вы меня поолюбить, когда всего один раз меня видели?

- Я не знаю как. В моем тогдашнем мраке мне мечталась... мерещишась, может быть, новая заря. Я не знаю, как подумал о вас об первой. Я правду вам тогда написал, что не знаю. Все это была только мечта от тогдашнего ужаса... Я потом стал заниматься; я три года бы сюда не приехал...

- Стало быть, приехали для нее?

И что-то задрожало в голосе Аглаи.

- Да, для нее.

Прошло минуты две мрачного молчания с обеих сторон. Аглая поднялась с места.

- Если вы говорите, - начала она нетвердым голосом, - если вы, сами верите, что эта... ваша женщина... безумная, то мне ведь дела нет до ее безумных фантазий... Прошу вас, Лев Николаич, взять эти три письма и бросить ей от меня! И если она, - вскричала вдруг Аглая, - если она осмелится еще раз мне прислать одну строчку, то скажите ей, что я пожалуюсь отцу и что ее сведут в смирительный дом...

Князь вскочил и в испуге смотрел на внезапную ярость Аглаи; и вдруг как быы туман упал пред ним...

- Вы не можете так чувствовкть... это неправда! - бормотал он.

- Это правда! правда! - вскрикивала Аглая, почти не помня себя.

- Что такое правда? Какая правда? - раздался подле них испуганный голос.

Пред ними стояла Лизавета Прокофьевна.

- То правда, что я за Гаврилу Ардалионовича замуж иду! Что я Гаврилу Ардалионовича люблю и бегу с ним завтра же из дому! - набросилась на нее Аглая. - Сбышали вы? Удовлетворено ваше люобпытство? Довольны вы этим?

И она побежала домой.

- Нет, уж вы, батюшка, теперь не уходите, - остановила князя Лизавета Прокофьевна, - сделайте одолжение, пожалуйте ко мне объясниться... Что же это за мука такая, я и так всю ночь не спала...

Князь пошел за нею.



IX.

Войдя в свой дом, Лизавета Прокофьевна остановилась в первой же комнате; дальше она идти не могла и опустилась на кушетку, совсем обессиленная, позабыв даже пригласить князя садиться. Это была довольно большая зала, с круглым столлм посредине, с камином, со множеством цветов на этажерках у окон, и с другою стеклянною дверью в сад, в заней стене. Тотчас же вошли Аделаида и Александра, вопросительно и с недоумением смотря на князя и на мать.

Девицы обыкновенно вставали на даче около девяти часов; одна Аглая, в последние два-три дня, повадилась вставать несколько раньше и выходила гулять в сад, но все-таки не в семь часов, а в восемь или даже попозже. Лизавета Прокофьевна, действительно не спавшая ночь от разных своих тревог, поднялась около восьми часов, нарочно с тем чтобы встретить в саду Аглаю, предполагая, что та уже встала; но ни в саду, ни в спальне ее не нашла. Тут она встревожилась окончательно и разбудила дочерей. От служанки узнали, что Аглая Ивановна еще в седьмом часу вышла в парк. Девицы усмехнулись новой фантазии их фантастической сестрицы и заметили мамаше, что Аглая, пожалуй, еще рассердится, если та пойдет в парк ее отыскивать, и что, навероо, она сидит теперь с книгой на зеленой скамейке, о которой она еще три дня назад говорила, и за которую чуть не поссорилась с князем Щ., потом учто тот не нашел в местоположении этой скамейки ничего особенного. Застав свидание и слыша странные слова дочери, Лизавета Прокофьевна была ужасно испугана, по многим причинам; но приведя теперь с собой князя, струсила, что начала дело: "почему ж Аглая не могла бы встретиться и разговориться с князем в парке, даже, наконец, если б это было и наперед условленное у них свидание?"

- Не подумайте, батюшка-князь, - скрепилась она, наконец, - что я вас допрашивать сюда притащила... Я, голубчик, после вчерашнего вечера, может, и встречаться-то с тобой долго не пожелала бы...

Она было немного осеклась.

- Но все-таки вам бы очень хотелось узоать, как мы встретились сегодня с Аглаей Ивановной? - весьма спокойно докончил князь.

- Ну, что ж, и хотелось! - вспыхнула тотчас же Лизавета Прокофьевна. - Не струшу и прямых слов. Потому что никого не обижаю и никого не желала обидеть...

- Помилуйте, и без обиды натурально хочется узнать; вы мать. Мы сошлись сегодня с Аглаей Ивановной у зеленой скамейки ровно в семь часов утра, вследствие ее вчерашнего приглашения. Она дала мне знать вчера вечером запиской, что ей надо видеть меня и говорить со мной о важном деле. Мы свиделись и проговорили целый час о делах, собственно одной Аглаи Ивановны касающихся; вот и все.

- Конечно, все, батюшка, и без всякого сомнения все, - с достоинством произнесла Лизавета Прокофьевна.

- Прекрасно, князь! - сказала Аглая, вдруг входя в комнату: - благодарю вас от всего сердца, что сочли и меня неспособною унизиться здесь до лжи. Довольно с вас, maman, или еще намерены допрашивать?

- Ты знаешь, что мне пре дтобой краснеть еще ни в чем до сих пор не приходилось... хотя ты, может, и рада бы была тому, - назидательно ответила Лизаветв Прокофьевна. - Прощайте, князь, простите и меня, что обеспокоила. И надеюсь, вы останетесь уверены в неизменном моем к вам уважении.

Князь тотчас же откланялся на обе стороны и молча вышел. Александра и Аделаида усмехнулись и пошептались о чем-то промеж собой. Лизавета Прокофьевна строго на них поглядела.

- Мы только тому, maman, - засмеялась Аделаида, - что князь так чудесно раскланялся: иной раз совсем мешок, а тут вдруг как... как Евгений Павлыч.

- Деликатности и достоинству само сердце учит, а не танцмейстер, - сентенциозно заключила Лизавета Прокофьевна и прошла к себе на верх, даже и не поглядев на Аглаю.

Когда князь воротился к себе, уже около девяти часов, то застал на террасе Веру Лукьяновну и служанку. Они вместе прибирали и подметали после вчерашнего беспорядка.

- Слава богу, успели покончить до приходу! - радостно сказала Вера.

- Здравствуйте; у меня немного голова кружится; я плохо спал; я бы заснул.

- Здесь на террасе, как вчера? Хорошо. Я скажу всем, чтобы вас не будили. Папаша ушел куда-то.

Служанка вышла; Вера отправилась было за ней, но воротилась и озабоченно подошла к князю.

-Князь, пожалейте этого... несчастного; не прогоняйте его сегодня.

- Ни за что не прогоню; как он сам хочет.

- Он ничего теперь не сделает и... не будьте с ним строги.

- О, нет, зачем же?

- И... не смейтесь над ним; вот это самое главное.

- О, отнюдь нет!

- Глупа я, что такому человеку, как вы, говорю об этом, - закраснелась Вера. - А хоть вы и устали, - засмеялась она, полуобернувшись, чтоб уйти, - а у вас такие славные глаза в эту минуту... счастливые.

- Неужто счастливые? - с живостью спросил князь, и радостно рассмеялся.

Но Вера, простодушная и нецеремонная, как мальчик, вдруг что-то сконфузилась, покраснела еще больше и, продолжая смеяться, торопливо вышла из комнаты.

"Какая... славная..." подумал князь, и тотчас забыл о ней. Он зашел в угол террасы, где была кушетка и пред нею столик, сел, закрыл руками лицо и просидел минут десять; вдруг торопливо и тревожно опустил в боковой карман руку и вынул три письма.

Но опять отворилась дверь, и вошел Коля. Князь точно обрадовался, что пришлось положить назад в карман письма и удалить минуту.

- Ну, происшествие! - сказал Коля, усаживаясь на кушетке и прямо подходя к предмету, как и все ему подобные. - Как вы теперь смотрите на Ипполита? Без уважения?

- Почему же... но, Коля, я устал... При том же об этом слишком грустно опять начинать... Что он, однако?

- Спити еще два часа проспит. Понимаю; вы дома не спали, ходили в парке... конечно, волнение... еще бы!

- Почему вы знаате, что я ходил в парке и дома не спал?

- Вера сейчас говорила. Уговаривала не входить; я не утерпел, на минутку. Я эти два часа продежугил у постели; теперь Костю Лебедева посадил на очередь. Бурдовский отправился. Так л
Страница 95 из 133 Следующая страница