Сергей Есенин - Яр Страница 11

спросил малец.

- Кто?.. Про кого говорить нельзя на ночь.

Дед поднял шапку и обернулся к зареву.

- А прогорело, - сказал он, зевая.

- А как же обманывает-то? - спросил Ваньчок. - Ведь, небось, не сразу узнаешь.

- Эва, - протянул дед Иен. - Разве тут помнишь чего!

Ехали мы этось в темь, когда в Питере были; на барке нас было человек десять, а водоливов-то - я да Андрюха Сова. Качаю я лейку и не вижу, куды делся Сова. Быдто тут, думаю. А он вышел наверх да с лоцманом там нализался, как сапожник. Гляжу я так. Вдруг сверху как бултыхнет что-то. Оглянулся - нет Совы. Пойду, спрошу, мол, не упало ли что нужное. Ттлько поднялся, вижу - лоцман мй руками воду разгребает. "Ты что делаешо?" - спрашиваю его. "Дело, грить, делаю: Сова сичас утопился". Я туды, я сюды, как на грех, нигде багра не сыщу. Кричу, махаю: кидайте якорь, мол, человек утоп. Смекнули накладоики, живо якорь спустили, стали мы шарить, стали нырять, де-то, де-то и напали на енго у затона.

Опосля он нам и начал рассказывать. Тмк у меня по телу муравьи бегали, когда я слушал.

"Упал, - говорит, - я как будто с неба на землю; гляжу: сады, все сады. Ходят в этих сада хбоярышни чернобровые, душегрейками машут. Куды ни гляну, одна красивей другой. Провалиться тебе, думаю, вот где лафа-то на баб". А распутный был, - добавил дед Иен, кутаясь в поддевку. - Бывало, всех кухарок перещупает за все такие места... ахальник.

"Эх! - говорит. - Взыграло мое сердечушко, словно подожгли его. Гляжу, как нарочно, идет ко мне одна, да такая красивая, да тская пригожая, на земле, видно, такой и не было. Идет, как павочка, каблуками сафьяновыми выстукивает, кокошником покачивает, серьгами позвякивает и рукавом алы губки свои от меня заслоняет. Подошла и тихо молвит на ушко, как колокольчик синенький звенит: "Напейся, Иван-царевич, тебя жажда берет". Как назвала она меня Иван-царевичем, сердце мое закатилось. "Что ж, говорю, Василиаа моя премудрая, я попью, да только из рук твоих". Только было прислонился губами, только было обнял колени лебяжьи, меня и вытащили"... Вот она как обманывает-то. Опосля сказывал ему поп нас еле: "Служи, грить, молебен, такой-сякой, это царица небесная спасла тебя. Как бы хлебнкл, так и окадычился".

- Тпру, - гаркнул, слезая с телеги, Филипп и запутал на колесо вожжи.

- Вот он, - обернулись они. - На помине легок.

- Здорово ,братец, - крикнул, подбегая, Карев.

- З-з-дорово, - заплетаясь пьяным языком, ответил Филипп. - От-от-отвяжи п-поди воз-жу-у...

- Ну, крепок ты, - поднялся дед Иен. - Вишь, как не было сроду ничего.

Филипп, приседая на колени, улыбался и старался обнять его, но руки его ловили воздух.

- Ты ложись лучше, - уговаривал дед Иен. - Угорел, чай, сердешный, ведь. Это не шутка ведь.

Дед Иен отвел его в шалаш и, постелив постель, накрыл, перекрестив, веретьем.

Филипп поднимался и старался схватить его за ноги.

- Голубчик, - кричал он, - за что ты меня любишь-то, ведь я тебя бил! Бил! - произнес он с восхлипываньем.

- Из чужого добра бил... лесу жалко стало...

- Будя, будя, - ползал дед Иен. - Это дело прошлое, а разве не помнишь, как ты меня выручил, когда я девку замуж отдаваш. Вся свадьба на твои деньги сыгралась.

Кадила росяная прохлада. Ночь шла под уклон.

От пожара нагоревшее облако поджигало небо.

Карев распряг лошадь и повесил дугу на шалаш. Оброть звякала и шуршала на соломе.

- За что он бил-то тебя? - переспосил около дверки деда Иена.

- За лес. Пустое все это... прошлое нспоминать-то, пожалуй, и грех, и обидно. Перестраивал я летось осенод двор, да тесин-то оказалась нехватка. Запряг я кобылу и ночью поехал на яр, воровать, знычит.

Ночь темная... ветер... валежник по еланке так и хрипит орясинами. Не почует, гсдал я, Филипп, срублю две-три сосны, и не услышит при ветре-то. вСернул лошадь в кусты, привязал ее за березу и пошел с топором выглядывать. Выбрал я четыре сосны здоровых-презддоровых. - Срублю, думаю, а потом уж ввалю как-нибудь. - Только я стал рубить, хвать он меня за плечо и давай валтузить. Я в кусты, он за мной, я к лошади, и он туды; сел на дроги и не слезает. - Все равно пропадать, жалко ведь лошадь-то, узнает общество, и поминай как звали. "Филиппп, - говорю, затулившись в мох, - пусти ради Бога меня". - Услышит это он мой голос - и шасть искать. А я прикутаю голову мохом, растянусь пластом и не дышу. Раза два по мне проходил, инда кости хрумтели.

Потом,, слышу, гарчет он мне: "Выходи, сукин сын, не то лошадь погоню старосте".

Вышел я да бух ему в ноги, не стал бить ведь боле. Потращал только. А потом, чудак, сам стал со мной рубить. Полон воз наклали. Насилу привез..

"Прости, - говорил мне еще, - горяч я чоень". Да я и не взыскивал. За правду.



---



В частый хворостник, в половодье, забежали две косули. Они приютились у коерньев старого вяза и, обгрызывая кору, смотрели на небо.

Как из сита моросил дождь, и дул порывистый с луговых полян ветер.

В размашистой пляске ветвей они осмотрели кругом свое место и убедились, что оно надежно. Это был остров затерявшегося рукава реки. Туда редко кто заглядывал, и умные звери смекнули, что человеческая нога здесь еще не привыкла крушить коряги можжевеля.

Но как-то дед Иен пошел драть лыки орешника и переплыл через рукав рек на этот остров.

Косули услышали плеск воды и сквозь оконца курчавых веток увидели нагое тело. На минуту они застыли, потом вдруг затопали по твердой земле копытцами, и перекатная дробь рассыпалась по воде.

Дед Иен вслушался, ему почудилось, что здесь уже дерут лыки, и он, осторожно крадучись по тине, вышел на бугорок; перед ним, пятясь назад, вынырнула косуля, а за кустом, доставая ветку с листовыми удилами, стояла другая.

Он повернул обратно и ползком потянулся, как леший, к воде.

Косуля видела, как бородатый человек скрылся за бугром, и затаенно толкнула свою подругу; та подняла востро уши и, потянув воздух, мотнула головой и свесилась за белевшим мохрасто цветком.

Дед Иен вышел нк берег и, подхватив рубашки, побежал за кусты; на ходу у него выпал лапоть, но он, не поднимая его, помчал в стоянке.

Филипп издали увидел бегущего деда и сразу почуял запах дичи.

Он окликнул согнучшегося над косой Карева и вытащил из шалаша два ружья.

- Скорей, скорей, - шепотом зашамкал дед Иен, - косули на острове. Бегим скорей.

У таганов ходила в упряжи лоладь Ваньчка, а на телеге спал с похмелья Ваньчок.

Они быстро уселись и погнали к острову; вдогонь им засвистали мужики, и кто-то бросил принесенное под щавель решето.

Решето стукнулось о колесо и, с прыгом взвиваясь, покатилось обратно.

- Шути, - ухмыльнулся дед, надевая рубаху, - как смажем этих двух, и рты разинете.

- Куда? - поднялся заспанный Ваньчок.

- За дровами, - хихикнул Филипп. - На острове, кажут, целые груды пятериков лежат. - Но Ваньчок последних слов не слышал, он ткнулся опять в сено и засопел носом.

- И к чему человек живет, - бранился дед, - каждый день пьяный и пьяный.

- Это он оттого, что любит, - шутливо обернулся Карев. - Тц разве не слыхал, что сватает Лимпиаду.

- Лимпиаду, - членораздельно произнес дед. - Сперва нос утри, а то он у него в коровьем дерьме. Разве такому медведю эту кралю надо? Вот тебе это еще под стать.

Карев покраснел и, замявшись, стал заступаться за Ваньчка.

Но в душе его гладила, лаская, мысль деда, и он хватал ее, как клад скрытый.

- Брось, - сказал дед, - я ведь знаю его, он человек лесной, мы все медвеби, не он один. Ты, вишь, говоиршь, всю Росею обходил, а мы дальше Питера ничего не видали, да и то нас таких раз-два и обчелся.

Подвязав ружья к голове, Карев и Филиап, чтобы не замочить их, тихо отплыли, отпихиваясь ногами от берега.

Плыть было тяжело, ружья сворачивали голоуы набок, и бечевки резали щеки.

Филипп опустил правую ногу около куги и почувствовал землю.

- Бреди, - показал он знаком и вышел, горбатясь, на траву.

- Ты с того бока бугра, а я с этого, - шептал он ему, - так пригоже, по-моему.

Косули, мягко взбрыкивая, лизали друг друга в спины и оттягивали ноги.

Вдруг они обернулись и, столкнувшись головами, замерли.

Тихо взвенивала трава, шелыхались кусты, и на яру одиноко грустила кукушка.



---



- Ваньчок, Ваньчок, - будил дед, таская его за волосы. - Встань, Ваньчок!

Ваньчок потянулся и закачал головою.

- Ох, Иен, трещит башка здоново.

- Ты глянь-кась, - повернул его дед, указывая на мокрую, с полосой крови на лбу, косулю. - Другую сейчас принесут. А ты все спишь...

Ваньчок слез с телеги и стал почесываться.

- Славная, - полез он в карман за табаком. - Словно сметаной кормленная.



---



С полдня Филипп взял грабли и пошел на падины.

- Ты со мной едем, - крикнул он Ваньчку. - Навивать копна станешь.

- Ладно, - ответил Ваньчок, заправляя за голенище портянку.

Лимпиада с работницами бегала по долям и сгребала сухое сено.

- Шевелись, шевелись! - гаркал ей Просинья. - Полно оглядываться-то. Авось не подерутся.

С тяжелым возом Карев подъехал к стогу и, подворачивая воз так, чтобы он упал, быстро растягивал с него веревку.

После воза метчик обдергивал граблями осыпь и, усевшись с краю, болтал в воздухе ногами.

Скрипели шкворни, и ухали подтянутые усталью голоса.

К вечеру стога были огорожены пряслом и приятно манили на отдых.

Мужики стали в линию и, падая на колени, замолились на видневшуюся на горе чухлинскую церковь.

- Шабаш, - крякнули все в один раз, - теперь, как Бог приведет, до будущего года.

Роса туманом гладила землю, пахло мятой, ромашкой, и около озера дымилась покинутая с пеплом пожня.

В бору чуть слышно ухало эхо и шомонил притулившийся в траве ручей.

Карев сел на пенек и, заряжая ружье, стал оглядываться на осыпанную иглами стежку.

Отстраняя наразмах кусты, в розовом полушалке
Страница 11 из 17 Следующая страница