Сергей Есенин - Яр Страница 12

и белом сарафане с расшитой рубахой, подобрав подол зарукавника, вышла Лимпиада.

На каштановых распущенных космах бисером сверкала роса, а в глазах плескалось пролитое солнце.

- Ждешь?

- Жду! - тихо ответил Карев и, приподнявшись, облокотился на ствол ружья.

"Фюи, фюи", - стучала крошечным нгсиком по коре березы иволга...



---



Шла по мягкой мшанине и полушалком глаза закрывала.

"Где была, где шаталась?" - спросит Филипп, думала она и, краснея от своих дум, бежала, бежала...

"Дошла, дошла, - стучало сердце. - Где быьа, отчего побледнела? Аль молоком умывалась?"

На крыльце, ловя зубами хвост, кружился Чукан.

Филипп, склонясь над телегой, подмазывал дегтем оси.

- Ты бы, Липка, грибов зажарила, - крикнул он, не глядя на нее, - эво сколища я на окне рассыпал, люли малина!

Лимпиада вошла в избу и надела черный фартук; руки ее дрожали, голова кружилась словно с браги.

Тоненькими ломтиками стала разрезать желтоватые масленки и клала на сковороду.



---



Карев скинул ружье и повесил на гвоздь, сердце его билось и щемило. Он грустно смахивал с волос насыпь игл и все еще чувствовал, как горели его губы.

К окну подошел Ваньчок и стукнул кнутовищеп в раму.

- Тут Лимпиада-то? - кисло поморщился он. - Я заезжал; их никого не было.

- Нет, -глухо ответил Карев. - Она была у меня, но уж давеча и ушла.

- Ты что ж стоишь там, наружи-то? Входи сюда.

- Чего входить, - ответил Ваньчок. - Дела много: пастух мой двух ярок потерял.

- Найдутся.

- Какой найдутся, хоть бы шкуру-то поднять, рукавицы и то годится заштопать.

- Ишь какой скупой! - засмеялся, глухо покачиваясь всем телом.

- Будешь скупой... почти три сотни в лето ухлопал.

Все выпить и выпить. Сегодня зарок дал. На год. Побожился - ни капли не возьму в рот.

- Ладно, ладно, посмотрим.

- Так я, знычит, поеду, когда ушла. Нужно поговорить кой о чем.



---



Когда Ваньчок подъехал, Филипп, сердито смерив его глазами, вдруг просиял.

- Да ты трезвый никак! - удивился он.

Ваньчок кинул на холку поводья и, вытаскивая кошель, рассыпал краснобокую клюкву.

- Не вызрела еще, - нагнулась Лимпиада, - зря напушил только. Целую поставню загубил.

- Мало ли ее у нас, - кинул с усмешкой Филипп, - о крошке жалеть при целом пироге нечего.

- Ну, как же? - мигнул Ваньчок в сторону Лимиады.

Филипп закачал головой, и он понял, что дело не клеится. По щекам его пробежал интками румянец и погас...



---



Лимпиада подняла недопряденную кудель и вышла в клеть.

- Не говорил еще, - зашептал Филипп, - не в себе что-то она. Погоди, как-нибудь похлопочу.

- А ты мотри за ней, кабы того... мельник-то ведь прощалыга. Живо закрутит.

Филипп обернулся к окну и отворил.

- Идет, - толкнул он заговорившегося Ваньчка.

Лимпиада внесла прялку и поставила около скамейки мотальник.

- Распутывай, Ваньчок, - сказала, улыбаясь, она. - Буду ткать, холстину посулю.

- Только не обманывать, - сел на корточки он. - Уж ты так давно мне даешь.

- Мы тогда сами отрежем, - засмеялся Филипп. - Коли поязано, так давай подавай.

Лимпиада вспомнила, что говорили с Каревым, и ей сделалось страшно при мысли о побеге.

Всю жизнь она дальше яра не шла. Знала любую тропинку в лесу, все овраги наперечет пересказывала и умела находиьь всегда во всем старом свежее.

И любовь к Кареву в ней расшевелил яр. Когда она увидела его впервые, она сразу почуяла, что этот человек пришел, чтобы покинуть ее, - так ей ее сердце сказашо. Она сперва прочла в глазах его что-то близкое себе и далекое.

Не могла она идти с ним потому, что сердце ее запуталось в кустах дремных черемух. Она могла всю жизнь, как ей казалось, лежать в траве, смотреть в небо и слушать обжигающие любовные слова Карева; идти с ним, она думала, это значит растерять все и расплескать, что она затаила в себе с колыбели.

Ей больно было потерять Карева, но еще больней было уходить с ним.

Ветры дорожные срывают одежду и, приподняв путника с вихрем, убивают его насмерть...

- Стой, стой! - крикнул Ваньчок. - Эк ты, сиверга лесная, оборвала нитку-то. Суччи теперь ее.

Лимпиада остановила веретеном гребешки и стала ссучивать нитку.

- Ты долго меня будешь мучить? - закричал Филипп. - Видишь, кошка опять лакает молоко.

- Брысь, проклятая! - подбежал Ваньчок и поднял махотку к губам. - А славно, как настоящая сметана.

- И нам-то какой рай, - засмеялся Филипп. - Вытянул кошкин спив-то, а мы теперь без всякой гребости попьем.

- Ладно, - протер омоченные усы. - Ведь и по муке тоже мыши бегают, а ведь все едят и не кугукнут. Было бы, мо, что кусакать.

_В отворенное окно влетел голубь и стал клевать разбросанные крохи.

Кошка приготоыила прыжок и, с шумом повалив мотальник, прижала его когтями.

- Ай, ай, - зашумел Филипп и подбежал к столу, но кошка, сверкнув глазами, с сердитым мяуканьем схватила голубя за горло и выпрыгнула в окно.

Лимпиада откинула прялку и в отворенную дверь побежала за нею.

- Чукан, - крикнула она собаку. - Вчизи, Чукан!

Собака погналась по кулижке вдогонь за кошкой напересек, но она ловко повернула назад и прыгнула на сосну.

Позади с Филиппом бежал Ваньчок и свистом оглушал тишину бора.

- Вон, вон она! - указывая на сосну, приплясывала Лимпиада. - Скорей, скорей лезьте!

Ваньчок ухватился за сук и начал карабкаться.

Кошка злобно забиралась еще выше и, положив голубя на ветвистый сук, начала пронзительно мяукать.

- А, проклятая! - говорил он, цепляясь за сук. - Заскулила. Погоди, мы те напарим. - Он уцепился уже за тот сук, на котьром лежал голубь, вдруг кошка подпрыгнула и, метясь в его голову, упала наземь.

Чукан бросился на нее и с визгом отскочил обратно.

- Брысь, проклятая, брысь! - кинул в нее камень Филипп и притопнуд ногами.

Кошка, свернув крючком хвост, прыгнула в чащу и затерялась в траве.

- Вот, проклятая-то, - приговаривал, слезая, Ваньчок, - прямо в голову норовила.

Лимпиада взяла голубя и, положив на ладони, стала дуть в его окровавленный клюв.

Голубь лежал, подломив шейку, и был мертв.

- Заела, проклятая, заела, - проговорила она жалобно. - Не ходи она лучше теперь домой и не показывайся на мои глаза.

- Да, кошки бывают злые, - сказал Филипп. - Мне рассказывал Иенка, как один раз он ехал на мельницу. "Еду, - говорит, - гляжу, кошка с котом на дороге. Я кнутом и хлыстнул кота, повернулся мой кот, бежит за мной - не отстает. Приехал на мельницу - и он тут; пошел к сторожу - и он за мной. Лег на печь и лежит, а глаза так и пышут.

Спугался я, подсасывпет сердце, подсасывает. Я и откройся сторожу - так, мол, и так. "Берегись, - грить, - человече; постелю я тебе на лавке постель, а как стану тушить огонь, так ты тут же падай под лавку".

Когда стали ложиться - то я прыг да под лавку скорей. Вдруг с печи кот как взовьется и пгямо в подушку, так когти-то и заскрипели.

"Вылезай, - кличет сторож. - Наволоку за это с тебя да косушку". Глянул я, а кот с прищемленным языком распустил хвост и лежит околетый".

Вечером Лимпиада накинула коротайку и вышла на дорогу.

- Куда? - крикнул Филипп.

- До яру, - тихо ответила она и побежала в кусты.

Она шла к той липе, где обещала встретиться с Квревым; щеки ее горели, и вся она горела как в лихорадке, сарафан цеплялся за кусты, и брошками садились на концы подола репьи.

"Что я скажу? - думала она. - Что скажу? Сама же я сказала ему, куды хошь веди".

Коротайка расстегивалась и цеплялась за сучья. Коса трепалась, но она ничего не слышала, а все шла и шла.

- Пришла? - с затапнным дыханием спросил он.

- Пришла, - тихо ответила она и бросилась к нему на грудь.

Он гладил ее волосы и засматривал в голубые глаза.

- Ну, говори, моя зазуленька, - прислонился губами к ее лбу. - Я тебя буду слушать, как ласточку.

- Ох, Костя, - запрокинула она голову, - люблю, люблю я тебя, но не могу уйти с тобой. Будь что будеет, я дождусь самого страшного, но не пойду.

- Что ж, - грустно поник Карев, - и я с тобой буду ждать.

Она обвилась вкруг его колен и, опустившись на траву, зарыдала.



ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ



ГЛАВА ПЕРВАЯ



Тяжба с помещиком затянулась, и на суде крестьянам отказали.

- Подкупил, - говорили они, сидя по завалинкам, - как есть подкупил. Мыслимо ли - за правду в глаза наплевали! Как Бог свят, подкупил.

Ходили, оторвав от помела палку, огулом мерить. Шумели, спорили и глубокую-глубокую затаили обиду.

На беду появился падеж на скотину.

- Сибирка, - говорили бабы. - Все коровы передохнут.

Стадо пригнали с луга домой; от ящура снадобьем аптешника коровам мазали языки и горла.

Молчаливая боль застудила звенящим льдом на сердцах всех крестьян раны.

Пошли к попу, просили с молебном кругом села пройти. Поп, дай не дай, четвертную ломит.

- Ты, батюшка, крест с нас сымаешь, - кричали мужики. - Мы будем жаловаться ирхирею.

- Хоть к митрополиту ступайте, - ругался поп. - Задаром я вам слоняться не буду.

Шли с открытыми головами к церковному старосте и просили от церкви ключи. Сами порешилли с пеньем и хоругвями обойти село.

Староста вышел на крыльцо и, позвякивая ключами, заорал на все горло:

- Я вам дам таакие ключи, сволочи!.. Думаете - вас много, так с вами и сладу нет... Нет, голубчики, мы вас в дугу согнем!

- Ладно, ребята, - с кроткой покорностью сказал дед Иен, - мы и без них обойдемся.

Жила на краю села стогодовалая Параня, ходила, опираясь на костыль, и волочила рашсибленную параличом ногу, и видела, знала она порядки дедов своих, знала - обидели кровно крестьян, но молчала и сказать не могла, немая была старуха. Знала она, где находилась копия с бумаг.

Лежала тайна в груди ее, колотила стенки дряблого зак
Страница 12 из 17 Следующая страница