Сергей Есенин - Яр Страница 13

оченевшего тела, но, не находя себе выхода, замирала.

Проиграли мужики на суде Пасик, забилась старуха головой о стенку и с пеной у рта отдала Богу душу.

Разговорившись после похорон Парани о старине, некоторые вспомнили, что при падеже на скотину нужно опахивать село.

Вечером на сходе об опахиванье сказали во всеуслышанье и не велели выходить на улицу и заглядывмть в окна.

При опахиванле, по сказам стариков, первый встречный и глянувший - колдун, который и наслал брлезнь на скотину.

Участники обхода бросались на встречного и зарубали топорами насмерть.

В полночь старостина жена позвала дочь и собрала одиннадцать девок.

Девки вытащили у кого-то с погреба соху, и дочь старосты запрягла с хомутом свою мать в соху.

С пением и заговором все разделись наголо, и только жена старосты была укутана и увязана мешками.

Глаза ее были закрыты, и, очерчивая на перекрестке круг, каждый раз ее спрашвиали:

- Видишь?

- Неь, - глухо она отвечала.

После обхода с сохой на селе болезнь приутихла и все понемногу угомонились.

Но однахды утром в село прибежал с проломленной головой какой-то мужик и рассказал, что его избил помещик.

- Только хотел орешину сорвать, - говорил он, - как подокрался и цапнул железной тростью.

Мужики, сбежавшись, заволновались.

- Кровь, подлец, нашу пьет! - кричали они, выдергивая колья.

На кулижку выбежал дед Иен и стал звать мужиков на расправу.

- Житья нет! - кричал он. - Так теперь и терпеть все!..

Собравшись ватагой с кольями, побежали на Пасик. Брань и ругань царапали притихший овраг Пасика.

Помещик злобно схватил пистолет и побежал навстречу мужикам.

- Моя собственность! - грозил он кулаком. - Права не имеете входить; и судом признано - моя!..

- Бей его! - крикнул дел Иен. - Ишь, мошенник, как клоп нажрался нашего сока! Пали, ребята, его!

Он поднял булыжник и, размахнувшись, бросил в висок ему.

Взмахнул руками и, как подкошенный, упал в овраг.

- Бегим, бегим! - шумели мужики. - Кабы не увидали!

По лесу зашлепал бег, и косматые ели замахали верхушками.

На дне оврага, в осыпанной глине, лежал с мертвенными совиными глазами их ястреб. Руки крыльями раскинулись по траве, а голова была облеплена кровавой грязью.

Филипп взял посох и пошел на Чухлинку погуторить со старостой. Он выкатился на бугор и стал спускаться к леску.

Вдруг до него допрянул рассыпающийся топот и сдавленные голоса.

"Лес воруют", - подумал он и побежал, что силы, вдогон.

Топот смолк, и голоса проглотил шелест отточенных хвой.

Он побежал дальше и удивиллся, что ни порубки, ни людей не видно.

- Зря спугались, - пробасил неожиданно кто-то за его спиной. - Выходи, ребята, свой человек.

Из кустов вышли с кольями мужики, и сзади, с разорванным рукавом рубахи, плелся дед Иен.

- Молчи, не гуторь! - подошли все, окружив его. - Помещика укокошили. В овраге лежит.

Филипп пожал плечами, и по спине его закололи бцлавки.

- Кка же теперь? - глухо открыл он губы и затеребил пальцами бороду.

- Так теперь, - отозвался худощавый старик, похожий на Ивана Богослова. - Не гуторить, и все... Станут приставать - видом не видали.

- Следч тогда надо скрыть, - заговорил Филипп. - Весте итить не гоже. Кто-нибудь идите по Мельниковой дороге, с Афонина перекрестка, а кто - стежками, и соим показываться нельзя. Выдадут жены работников.

- Замо, лучше разбресться, - зашушукали голоса. - Теперь, небось, спохватились.

По дороге вдруг раздался конский топот. Все бросились в кусты и застыли.



. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .



К помещику по Чухлинке прокатил на тройке пиистав, после тяжбы с крестьянами он как-то скоро завязал дружбу с полицией и приглашал то исправника, то пристава в гости.

Конюх стоял у ограды и, приподняв голову, видел, как к имению, клубя пыль, скакали лошади.

Он поспешно скинул запорку, отворил ворота, снял, заранее приготовившись, шапку и стал ждать.

Когда пристав подъехал, он поклонился ему до земли, но тот, как бы не замечая, отвернулся в сторону.

- Где барин? - спросил он выбежавшую кухарку, расстилавшую ему ковер.

- В Пасике, ваше благородие, - ответила она. - Послать или сами пойдете?

- Сам схожу.

- Борис Петрович! - крикнул он выпятив живот и погромыхивая саблей.

По оврагу прокатилось эхо, но ответа не последовало.

В глаза ему бросилась ветка желтых крупных орехов, он протянул руку и, очистив от листьев, громко прищелкивая языком, клал на зуб.

- Борис Петрович! - крикнул он опять и стал спускаться в овраг.

Глаза его застыли, а поседелые волосы поднялись ершом.

В оврале на осыпанной глине лежал Борис Петрович.

Он кубарем скатился виз и стал осматривать, поворачивая, труп.

Рядом валялся со взведенным курком пистолет.

- Горячий еще! - крикнул вслух. - Мужики проклятые, не кто иной, как мужичье!

- Проехали, - свистнул чуть слышно Филипп, толкая соседа. - Трое, кажись, проскакали.

Впереди всех без куртуза пристав.

- Теперь, ребята, беги кто куды знает, поодиночке. Не то схватят, помилуй Бог.

Выскочив на дорогу, шмыгая по кустам, стали добираться до села.

Филипп проводил их глазами и пошел обратно к дому.

У окна на скамейке рядом с Лимпиадой он увидел Карева и, поманув пальцем, подошел к нему.

- Беда, Костя! - сказал он. - Могила живая.

- Что такое?

- Помещика убили.

Карев затрясся, и на лбу его крупными каплями выступил пот.

- Пристав поехал.

- Пристав, - протянул Карев и бросился бежать на Чухлинку.

Лимпиада почуяла, как упало ее сердце; она соскочила со скамьи и бросилась за ним вдогон.

- Куда, куда ты? - замахал переломленным посохом Филипп и, приставив к глазам от солнечного блеска руку, стал всматриваться на догонявшую Карева Лимпиаду.

- Вот сумасшедшие-то! - ворчал он, сердито громыхая щеколдой. - Видно, нарваться хотят.

Пристав, запалив лошадь, прискакал с работниками прямо под окно старосты.

- Живо сход, живо! - закричал он. - Ах вы, оглоеды, проклятые убиццы, разбойники!

Десятские бегом пустились стучать под окна.

- А... пришли! - кричал он на собравшуюся сходку. - Пришли, живодеры ползучие!.. Живо сознавайтесь, кто убил барина? В Сибирь вас всех сгоню, в остроге сгною сукиных детей! Сознавайтесь!

Мужики растерянно моргали глазами и не знали, что сказать.

- А... не сознаетесь, нехристи! - скрипел он зубами. - Пасик у вас отняли... Пиши протокол на всех! - крикнул он угяднику. - Завтра же пришлю казаков... Я вам покажу! - тряс он кулаком в воздухе.

Из кучки вылез дед Иен и, вынув табакерку, сунул щепоть в ноздрю.

- Понюхай, моя родная, - произнес он вслух. - Может, боле не придется.

- Ты чего так шумишь, - подошел он, пристально глядя на пристава. - У тебя еще матерно молоко на губах не обсохло ругаться по матушке-то. Ты чередом говори с неповинными людьми, а не собачься. Ишь ты тоже, какой липоед!

- Тебе что надо? - гаркнул на него урядник.

- Ничего мне не надо, - усмехнулся дед. - Я говорю, что я убил его и никого со мной не было.



ГЛАВА ВТОРАЯ



- Не тоскуй, касаточка, - говорил Епишка Анне. - Все перемелется в муку. Пускай гуторят люли, а ты поменьше слухай да почаще с собой говори. Ты ведь знаешь, что мы на свете одни-одинешеньки. Не к кому нам сходить, некому пожалиться.

- Ох, Епишка, хорошо только речи сыпать. Ты один, зато водку пьешь. Водка-то, она все заглушает.

- Пей и ты.

- Пью, Епишка, дурман курю... Довела меня жизьн, домыкала.

В зыбке ворочался, мусоля красные кулачонки, первенец.

- Ишь какой! - провел корюзлым пальцем по губам его Епишка. - Глаза так по-Степкину и мечут.

Анна вынула его на руки и стала перевивать.

- Что пучишь губки-то? - махал головой Епишка. - Есть хочешь, сосунчик? Сейчас тебе соску нажую.

Взял со стола черствый крендель и стал разжевывать.

Зубы его скрипели, выплюнул в тряпочку, завязал узелок и поднес к тоненьким зацветающим губам.

- У-ю-ю, пестун какой вострый! Гляди, как схватил. Да ты не соси, дурень, палец-то дяди, он ведь грязный. В канаве седня дядя ночевал.

Анна кротко улыбалась и жала в ладонь высунувшиеся ножки.

- Ничего, подлец, не понимаешь, - возился на коленях Епишка. - Хоть и смотришь на меня... ты ведь еще чередом не знаешь, хочется тебе есть али нет. А уж я-то знаю... Горе у матери молоко твое пролило... Ох, ты, сосунчик мой... Так, так, раба Божия Аннушка, - встал он. - Все мы люди, все человеки, а сердце-то у кого свиное, а у кого собачье.

Нету в нкс, как говорится, ни добра, ни совести; правда-то, сказано, в землю зарыта... У него, у младенца-то, сердца совсем нету... Вот когда вырастет большой, Бог ему и даст по заслугам... Ведь я говорю не с проста ума. Жисть меня научила, а судьбина моя подсказала.

Анна грустно смотрела на Епишку и смахивала выкатившиеся слезы.

- Он-то ведь, бедный, несмысленный... Ничего не знает, ни в чем не виноват.

- Аннушка бедна, Аннушка горька, - приговаривал Епишка, - сидеть тебе над царем над мертвым тридацть три года... Нескоро твой ворон воды принесет... Помнишь?



---



Старая, плечи вогнуты, костылем упирается, все вдаль глядит. Коротайка шубейная да платок от савана завязаны. В Киев идет мощам поклониться.

В красной косыночке просфора иерусалимская... У гроба Господня склонялась.

Солнце печет, пыль щекочет, а она, знай, идет и ни на минуту не задумается, не пожалеет. У куста села, сумочку развязывает... сухарики гложет с огурчиком.

- Зубов нет, - шамкает побирушке, - деснами кусаю, кровью жую...

- Телом своип причащаешься, - говорит побирушка. - Так ин лучше Богу заслужишь... - Ходят морщины желтые, в ушах хруптит, заглушает.

- Берегешь копеечку-то? - спрашивает искоса побирушка
Страница 13 из 17 Следующая страница