Сергей Есенин - Яр Страница 14

.

- Берегу - всю жисть пряла, теиерь по угодникам разношу. Трудовая-то жертва дорога.

По верхушкам сосен ветерок шуршит.

- Соснуть бы не мешало, - крестится побирушка.

Приминая траву, коротайку под голову положила. Мягка она, постель травяная, кости обсосанные всякому покою рады. О Киеве думает, ризы божеские бластятся.

"Ни сумы, ни сапог, ни поясов кожаных...", - голос дьякона соборного в ушах звенит...

"О-ох, грешная я", - думает.

"Фюи, фюи", - гарчет плаксиво иволга. Тени облачные веки связывают.

По меже храп свистит, побирушка на сучье привалилась.

Тихо кусты качаются... Тень Господня над бором ползает.

- Господи, - шепчут выцветшие губы, - помилуй меня, грешную.

"Ни сумы, ни сапог, ни поясов кожаных", - гудит в ушах.

- Тетенька, - будит прикурнувшую побирушку, - встань, тетенька.

- А-ат, - поднимается нищенка.

- Бедная ты, бездомная, возььми вот сумочку-то. Деньги тут.

- Ни сумы, ни сапог, в писании сказано... - плачет. Упоккоилось сердце. Комочком легла. Глаза поволоклись морокоы.

"Фюи, фюи", - гарчет плаксиво иволга.

- Идем, - подвязывает лапти побирушка, - провожу... До Маркова доберемся, а там заночуешь.

В осиннике шаги аукают.

- Это, я думаю, ты не от сердца дала мне... Лишние они у тебя.

Глядит вдаль, а в глазах замерла безответность.

- Что молчишь-то? - дергает ее за руку.

- Ни сумы, ни сапог, тетенька, камни с души своей скинаю.

- То-то... камни... знаем мы вас, прохожалок. Нахапите с чужой крови-то, а потом раздаете.

- Ишь, и глаза, как озеро, пышут... Знаем мы вас, знаем!..

- Лазарь, ты мой Лазарь, - срывается кроткий шепот.

- Ничего у Бога нет непутевого, - ударяет клюкой по траве. - Все для человека припас Он... От всего оградил. Человек только жадничает. Вишь, мушки мокреть всю спили с травы. Прошли бы, обросниилсь.

- Чай, с снохами-то неладно жила? - пытливо глядит ей в глаза побирушка.

- Нет, родная, никого не обижала.

- Врешь, поди.

- Я к мощам иду, - тихо шепчет. - Что мне душу грязнить свою, непутевое говоришь. Не гневи Бога, не введи во искушение, - поют на клиросе.

- То-то, вор вы такие и искушаете, - сердито машет палкой. - Святоши, а деньги кроете.

- О-ох... Устала... - спускается на траву. - Прогневаю Бога ропотом. Прости ты меня, окаянную.

Побирушка, зажав палку, прыгнула, как кошка. - У-у-у, - защелкала зубами.

Зычный хряст заглушил шелест трав. Кусты задрожали.

- Отдай деньги, проклятущая...

"Фюи, фюи", - гарчет иволга.

Глаза подернулись дымкой. К горлу подползло сдавленное дыханье, под стиснутыми руками как будто скреблась мышь.



---



Стаый Анисим прилежным покаяньем расположил к себе игумена монастырского.

- Как ты, добрый человек, надоумил мир-то покинуть? Ведь старая кровь-то на подъем, ох, как слаба.

- Так, святой отец, - говорил Анисим. - Остался один, что ж, думаю, зря лежать на печи, лучше грехи замаливать.

Сын, вишь, у меня утонул. Старуха не стерпела, странствовать ушла. Дома молодайка есть, пусть, как хочет, живет. Сказывают, будто она несчастная была, и сын-то, может, погинул с неудачи... А мне дела до этого нет, такая она все-таки добрая, слова грубого не сказала, не обидчица быоа.

Похоронил Степан мать, сходил к Анисиму, получил с него деньги и дома остался жить. Оставила мать припадочного братишку; зорко заставила следить.

- Нет тебе счастья и талана, - сказала она. - Ползай, как червь по земле, если бросишь его.

Побоялся Степан остаться с Анной, а жениться на ней, гадал, - будут люди пенять.

"Что, мол, девок тебе, что ль, не хватает, бабу-то бпрешь".

Поехал он как-то в Коростово к тетке на праздник да остался заночевать. На улице девчата под окнами слонялись, парни в ливенку канавушки пиликали.

- Поди, - сказала ему тетка, - тебя девки-то зманывают.

Степан надел поддевку, заломил набекрень шапку, пошел к девкам.

Девки с визгом рассыпались и скрылись.

- Кто? - окрикнули его парни.

- Свой.

- Нет, не свой, - заговорил кто-то. - По ухватке видно - не свой... У нас, брат, так девок не щупают. Больно хлесток...

- Невесту, что ль, взглядываешь? - спросил гармонист.

- Невесту, - тихо отвтеил Степан.

- Так ты, брат, видно, сам знаешь... у нас положение водится.... четверть водки поставь.

- Ладно, - сказал Степан, - поставлю, только не четверть, а три бутылки... Денег не хватает...

- Не хватает, не надо, - кивнул гармонист. - Мы не такие уж глоты, - завозился на каблуках.

Степан отдал деньги ребятам и пошел к девкам.

Девки сидели на оглоблях пожарной бочки и, опершись на багор, играли песни.

Степан приглядывался, какая покрасивее, и, сильнш затягивая папиросу, светил.

В середках одна все закрывалась рукавом, и он смекнул, что он ей нравится.

Зашел сзади и, потягивая к себе на колени, свалил.

Девка смеялась и, обхватив его за грудь, старалась повалить.

Закружив, начал целовать ее в щеки и отвел в сторону.

- Пусти ты, - отпихивалась она. - У, какой безотвязнный... пусти!..

- Не пущу, - прижимался к ней Степан. - Хоть кричи, не пущу.

Прижал ее к плетню и силился расстегнуть коротайку.



---



- Ты, тетенька, меньше ста рублей не бери, - говорил он утром о приданом. - Ведь я не бобыль: две лошади, три коровы да овец сколько...

- Да чья она? - спрашивала тетка. - Куда идти-то мне?

- Черноглазая такая. Кудри на лоб выбиваются.

- А, ну теперь знаю, ишь, какую метишь, - она ведь писарева...

- Отдадут - сама говорила.

- То-то...

Она надела новую шубейку, покрыла белую тужильную по покойному мужу косынку и пошла свахой.

- Ты что, Марьяна, - спросила писариха и поманула ее ладонью.

- Посвататься, касатка, пришла, за племянника. Может, знавала Степку-то, без порток все у волочти бегал махоньким.

- А, - протянула писариха. - Что ж, разве он не женат еще?

- Нет.

- Мы было хотели ведь погодить, с приданым никак не собрались.

- Да мы и немного берем-то.

- Сколько?

- Да как тпбе сказать, не меней сотни.

- Ладно, - кинула в заслон мочалку, - сговорено.

- А он-то, - указала она на спящего на лавке писаря, - как же?..

Писариха подняла ногу и плюнула на каблук.

- В пятках он у меня, я с ним и разговаривать не стану.

Марьяна поклонилась и, подвязавшись, пошла обратно.



ГЛАВА ТРЕТЬЯ



Откулева-то выпползло на востоке черное пятняшко и, закружившись, начало свертываться в большой моток.

По яру дохнувший ветерок трепыхнул листочки кленов, и вдогон зашептал вихорь.

Шнырявшая в сединах осины синица соскользнула с ветки и, расплескав крылышки, упала в синь.

Карев сидел у плеса и слушал, как шумели вербы.

Волосы его трепались, и в них впутывалась мягкая сыпучая мшанина.

Он чувствовал на щеках своих брызги с плеса, и водяное кружево кидало в него оборванные клочья.

Сердце его кружилось с вихрем, думал, как легко бы и привольно слиться с грозою и унестись далеко-далеко, так далеко, чтобы потерять себя.

Яр зашумел, закачался, и застонала земля.

Протягивая к ветру руки навстречу, побежал, как ворон, к сторожке.

"Не шуми, мати зеленая дубравушка, дай подумать, погадать". Упал на траву. "Что ты не видел там, у околицы, чего ждешь? - шептал ему какой-то тайный голос. - В ожиданьях только погибель; или силы у тебя не хватает подняться и унестись отсюда, как вихорь?"

"Нет, все не то, - подумал он. - Это на бред похоже. Надо связать себя, заставить или сильней натянуть нить с початка кудели, или уж оборвать".

Яр шумел...

Черная навись брызнула дождем, и капли застучалли, как дробь, по широким листьям лопушника.

Карев встал и, открыв рот, стал ловить дождь губами.

С бородки его, как веретено, сучилась холодноватая струйка, шел босиком по грязи, махал сапогами и осыпал с зеленых пахучих кустов бисер.

В прорванных тучах качалось солнце, и по дороге голубели лужи.

С околицы выбежала Лимпиада и зазвенела серебряным смехом.

Она была мокрая, и с косы ее капала роса.

- Дождь фартуком собирала, - сказала она и, приподнявшись на цыпочки, подставила ему алые губы.

Карев повесил перед солнцем на колья сапоги и стал отряхать с мокрых штанов грязь.

- Иди, замою... Филиппа нет, - обняла его за плечи. - Тес пилит.

Обмыл ноги и, сжав горсть, плеснул на нее. По щекам ее с черными мушками грязи покатилась вода, она подбежала к луже, хотела брызнуть ногой, но, поскользнувшись, упала.

Поднял и со смехом понес на крыльцо.

Лимпиада стирала рукавом рубахи грязь и, закрасневшись, качала ногами.

- Костя, - пристиснула она его голову, - милый, не уходи. Как хорошо-то!

Навстречу, повиливая хвостом, выбежал с веселым лаем Чукан и, оскаливая зубы, ловил мотавшийся на ноге Лимпиады башмак.

К вечеру в сторожку вернулся Филипп и стал рассказывать, как били деда Иена в холодной.

- В остроге сидит, сердешный, - говорил он. - Скоро, наверно, погонят.

- Жалко, - вздыхала Лимпиада, - хороший мужик был.

Прояснившееся небо опять заволоклось тучами, и сверкавшая молния клевала космы сосен.

Филипп чиркнул сптчку и, подлезая под божницу, засветил лампадку.

В дверь кто-то заскребся; Лимпиада отворила и увидела кгшку.

- Милая, - нежно протянула руки, - где ты пропадала? Я давно уж не сержусь на тебя.

Посадила на колени, стала гладить.

Облезлые волосы спадали на сарафан и белели, как нитки.

Кошка пучила глаза и, мурлыча, сама гладилась об ее руки.



---



- Ты убил... - покосился с пеной у рта пристав, - ты убил...

- Я, - отозвался дед Иен. - Говорю, что я.

- Связать его! - крикнул он мужикам. - Да с понятыми в холодную отправить.

Дед Иен сам протянул руки и за
Страница 14 из 17 Следующая страница