Сергей Есенин - Яр Страница 15

ложил их назад.

- Вяжи покрепче, Петро, - сказал он мужику, - а то левая рука выскочит.

- Ладно, - мотнул головой Петро, - ты больно-то не горячись, мы ведь для близиру.

Спотыкаясь, пошел вперед, и на губах его застыла светлая улыбка.

Пристав тглкнул его на крыльцо "холодной" и ударил по голове тростью.

По щеке зазмеилась полоска крови.

- Эй, - крикнул грозно Петро, - ты что делаешь! - и, схватив замахнувшуюся трость, сломал о худощавое колено пополам.

- Ты нк хрундучи! - затопал пристав. - Я тебя, сукин сын, в остроге сгною!

- Видал?.. - показал ему кулак Петро. - Мы такую шваль-то видывали.

- Молчать, - крикнул, покраснев, как вареный рак, и ударил его по щеке.

Петро размахнулся, и кулак его попал прямо в глаз приставу.

Покачнулся и упал с крыльца в грязь. Над бровью вскочила набухшая шишка, и заплывший глаз сверкнул, как кровяное пятно.

- Ой, караул! - закричалл он и, поднявшись на корточки, побежал к Пасику.

- Ну, дед, сиди, - сказал Петро, - а я теперь скроючь, а то, пожалуй, найдут, по облчию узнают.

- Прощай, Петро, - обернулся дед, подавая развязать руки. - Мне теперь, видно, капут - дух вон и лапти кверху.

- Прощай, дед. Спасибо тебе за все доброе, век не забуду, как ты выручил меня в Питере.

- Помнишь?

- Не забуду.

Обнявшись, с кроткой печалью сняли шапки и расстались.

- Жалко, - ворчал Петро, - таких и людей немного остается.

Дед Иен велел сторожу открыт дверцу "холодной" и, присев на скамейку, стал перевертывать онучи.

- Бабка-то теперича у кого твоя останется? - болезно гуторил сторож.

- Э, родной, об этом тужить неча, общество знает свое дело. Не помрет с голоду.

- Так-то так, а как постареет, кто хожить за ней станет?

- Найдутся добрые люди, касатик. Не все ведь такие хамлеты.

Говор смолк. Слышно было, как скреблась за переборкоой мышь. В запаутинившееся окро билась бабочка.

Наутро к селу с гудом рожков подъехали стражники. В руках их были плети и свистки.

Впереди ехал исправник и забинтоввнный пристав. Подъехали к окну старосты, собрали народ и стали читать протокол.

"Мы обязывсем крестьян села Чухлинки выдать нам провожатого при аресте крестьянина Иена Иеновича Кавелина, - громко и раздельно произнес исправник. - В противном случае общество понесет наказание за укрывателбство".

- На вас креста нет, - зашумели мужики. - Неужели мы будем смотреть, кого кто-либо из вас посылает с каким поручением. Гляди на нас, - обернулись все лицами к приставу, - узнавай, кого посылал вчера.

- Мошенники, - кричал пристав, - мы вас на поселение сошлем!

- Куды хошь ссылай, нам все одно. Кому Сибирь, а нам мать родная.

Деда Иена привели на допрос под конвоем.

- Так ты заявляешь, Кавелин, что совершил убийство без посторонних?

- Да.

- В какую пору дня вы его убили?

- В полдень.

- Имеешь ли оправдания, при каких обстоятельствах совершилось убийство?

- Все имеем, - закричали мужики.

- Молчать! - застучал кулаком исправник.

- Вам известно, - сказал дед Иен, - болей я говорить не стану.

- Тридцать горячих ему! - закричал пристав и, вынув зеркало, поглядел на распухшую, с кровопдтеками губу.

Два стражника повалили его на землю и, расстегнув портки, навалились на ноги и плечи.

Взмахнула плеть, и по старому, желтому телу вырезалась кровяная полоса.

- Кровопийцы! - кричали мужики, налезая нс стражников и выламывая колья.

- Прошу не буянить, - обратился исправник. - Староста, вы должны подчинить их порядку. Остановите.

- Братцы, - крикнул староста, - все равно ничего не поделаешь. Угомонитесь на минутку.

- Ишь, какой братец заявился, - крикнул кто-то. - Сказали ему, а он и рад стараться.

Деда Иена подняли и развязали руки. Дрожа и путаясь руками, он стал застегивать портки.

- Прощайте, братцы, - кричал он, снимая шапку, - брльше не свидимся.

- Прощай, - как стон, протянули мужики и с поникшими головами смотрели, как два стражника, посадив его на телегу, повезли в город.

Карев, прощаясь, сунул в руку деду пачку денег.

- Возьми обратно, - крикнул стражник. - Не полагается. Опосля суда...

Лимпиада стояла на колымаге и, закрывшись руками, вздрагивала от рыданий.

- Поедем, - сказал он ей, когда стражники скрылись за селом.

- Едем, - сказала она и, дернув вожжи, поворотила лошадь на проулки.

День заутренне гудел, и с бора несся неугомонный шум.

- Ну и изверги! - говорил Карев. - В глазах хватают за горло, кровь сосать.

По дороге лтели звенящие паутинки и пряжей обвивали космы верб.

- Н-но, родная, - потрагивал Карев вожжами. - Тут, чай, за спуском недалече.

- Ну, как же ты думаешь? - спросил, обернувшись, заглядывая Лимпиаде в глаза. - Ведь ждать, кроме плохого, ничего не дождешься.

Лимпиада молчала, и ей как-то сделалось холодно от этого вопроса. Она сжалась комочком и привалилась к головням.

- Какое бесцветное небо, - сказала она после долгого молчания. - Опять гроза будет.



ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ



Карев решил уйти. Загадал выплеснуть всосавшийся в его жилы яровой дурман.

В душе его подымался ветер и кружил, взбудораживая думы.

Жаль ему было мельницы старой.

Но какая-то грусть тянула его хоть поискать, не оставил ли он чего нужного, что могло пригодиться ему в дороге.

"Сходи, взгляни и, не показываясь, уходи обратно. Так надо, так надо".

После этого, на другой день, Лимпиада заметила на лбу его складку, которой никогда не видела.

- Милый, ты о чем-нибудь думаешь? - спросила она. - Перестань думать. Ты видишь, я тебя люблю, ничего не требую от тебя, останься только здесь, послушай хоть раз меня, ты уйдешь, я сама скажу, когда почую, что тебе уходить надо.

- Любая моя белочка, - говорил, лаская ее, Карев. - Ты словно плотвичка из тесного озера синего, которая видит с мелью ручей на истоке и, боясь погибели, из того не хочет через него выплеснуться в многоводнюу речку. Послушай ты меня хоть раз, выпутай свои космы из веток сосен, отрежь их, если крепко они запутались. Я ведь и без кудрей твоих красивых буду любить тебя, оденься ты странницей, возьми из своего закадычного друга яра посох и иди. Ты можешь ведь весь этот яр унести с собою. Ты не бойся, что что-нибудь забудешь, - сердце ничего не теряет.

- Яр аукает, отвечает эхом, но никогда не принимает, что говорят ему. Он отдает слова обратно, - сказала Лимпиада. - Если бы я была водяницей, я бы заманула тебя в омут и мертвого стала бы ласкать. Но я, лесная русалка, полюбила тебя живого, тут и я несчастлива, и ты.

- Эй вы, голуби! - крикнул Филипп. - Полно вам ворковать, помогли бы мне побросать на сушило сено, я бы вам спасибо сказал и чаем напоил.

- Дешево же ты, воробей, платишь, - засмеялся Карев и, подпоясав кушак, надел пахнущие кирпичом желтые рукавицы.



---



Анна спеленала своего первенца свивальником, надела на бессильную головку расшитую калпушку и пошла к бабке на зорю.

Не спал мальчик, по ночам все плакал и таял, как свечка.

Вошла в низенькую, с короткими сенцами хату и, став около порога, помолилась Богу.

- Здорово, бабушка.

- Поди здорово, касатка. Чего скажешь?

- Не спит он. Заговорить пришла, просто никак за ним не уходишь.

- Погоди, погоди, родимая, сейчас бросим камешки, жив ли он будет...

Боялась, что последняя радость покинет ее.

Бабка налила в полоник воды и бросила туда из жаровни засопевшие углп.

- С глазу, с глазу дурного, касатка, мучается младенчик. Люди злые осудили.

Достмла из сумочки, пришитой к коестовому гайтану, три камешка и, посупив их, кинула в воду.

- Помрет, - сказала. - Не жилец на белом свету.

Анна побледнела и ухватилась за сердце.

- Бабушка, обмани хоть меня, - рыдая, судорожно забилась. - Не отнимай надежду мою.

- Погоди, касатка, сейчас на зорю сходим, может, ему и полегчает.

Вышли на крыльцо. Багрянец пенился в сини и красил кровью облака.

Бабка взяла ребенка и, повернув лицом на закат, стала заговаривать:

"Заря-зоряница, красная девица. Перва заря вечорошная, вторая полуношная, третья утрошная. Вынь, Господи, бессонницу у Алексея-младенца. Спаси его,_Господи, от лихова часу, от дурнова глазу, от ночнова часу. Вынь, Господи, его скорби изо всех жил, изо всех член".

"Умрет, умрет, - колола тоска Анну. - Опять одна... опять покинутая..."

- Ты не болезнуй, сердешная, может, с наговору-то и ничего не будет.

Прижала к груди, ножки его в кулачок и грела... в закрытые глаза засматривала.

- Милый, милый, малюсенький.

Шла, как ветер нес. Вдруг Епишка повстречался.

- Где была, куда Бог носил? - подошел он, заглядывая на ребенка.

- На заговор ходила.

- Ути, мой месяц серебряный, как свернулся-то... Один носик остался.

- Ты не плачь, Аннушка, - обратился он к ней, - а то и я плакать буду, ведь он мне что сын родной.

- Ох, Епишка, сердце мое не вынесет, если помрет он. Утоплюсь я тогда в любой канаве.

- Ты, голубушка, не убивайся так, может, Господь пожалеет его. Ты себя-то береги, пока жив он.

- Карев ушел, - сказал Филипп. - Он тебе, Липа, не говорил, когда вернется?

- Он, вишь, приатал к варнакам охотиться, - ответила Лимпиада. - Верно, после выручки.

- Экий расслоняй, все время бегает по ветру.

Лимпиада сидела за столом и ткала холсты.

- Я хотел с тобой поговорить, Липа, - начал Филипп. - За Карева, я чую, ты не пойдешь замуж, а оставаться в девках тебе невозможно... Ваньчок вот все просит твоего согласия, а то хоть завтра играй свадьбу...

- Что ты привязался с своим Ваньчком, разве мне еще женихов нету?

- Вот чудная такая! Ведь я знаю, что тебе советую. Ваньчок возьмет тебя, ты опять при мне останешься. Случись что со мной, если ты не выйдешь, тебя погонят ведь отсюда. А с ним... У него деньги...

- На
Страница 15 из 17 Следующая страница