Сергей Есенин - Яр Страница 16

что мне они, его деньги? - бросила Лимпиада. - Ими горло ему надо засыпать.

- Ну, как хошь, я тебя не насилую...

Филипп стал на лавочку и обмел на потолке копотные паутины. Веник осыпал березовые листья и разносил пряный пах. В окно стучался ветер.

С крыши срывалась солома и, закружившись, ныряла в чащу.

Летели листья, листья, листья и, шурша, о чем-то говорили.

- Пожар, - сказал Филипп, указвыая на огненную осину. - Вот что делает холодная пора-то.

"Хорошо, - с сверкающими глазами подумала Лимпиада. - Лучше сгореть с этим бором, чем уйти от него..."

Ветер подсвистывал.

Карев ушел... Он выбрал темные ночи бабьего лета, подлинней расчесал свою бороду и надел ушастую шапку.

Сердце его билось, когда он подходил к своему селу; под окнами сидели девки и играли с ребятами в жгуты.

Боялся, оглядывался и нерешительными шагами стал подходить к дому. Подкрался к вербе и стал всматриваться; горел огонь.

Из окна выглянула соседка.

- Епишка, - окрикнула она его, - поди, почитай письмецо.

Пристыл, но, спохватившись, быстро замахал на конец села.

Было тихо, и лишь изредка лаяли собаки. С реки подымался туман и застилал зкмлю.

Се околь гумна и глядел на жевавшую желтую траву лошадь.

"Дзинь-дзинь", - позвякивала она, прыгая, железным путом и, подняв голову, гривой махала.

- Коняш, коняш, - захрипел за плетнем старческий голос, и зашлепала оброть.

Как будто обжог почуял и бросился, зарывшись с головой, на солому.

Старик тпрукал лошадь и, кряхтя, отчаливал путо.

Стук копыт стал таять, и звенящая тишина изредка нарушалась петушьим криком.

Свежо, здорово, стелился туман.



---



Когда Анна вернулась, мальчику сделалось еще хуже. Она байкала его, качала, прижимая к груди, но он метался и опускал свислую головку.

Подстеоив подушечку, положила на лавку и заботливо прислоняла к головке руку.

Что-то пугало ее, что-то грозило, и она вся трепетала при мысли, что останется одна.

Мальчик качнул головкой, дернул, вздрагивая ножками, и пустил пенистую слюну.

- Ах, - вскрикнула она и ухватилась за сердце.

Ноги ее сползли, и вся она грохнулась на пол.

Подбежал котенок и, покачивая бессильные пальцы, начал играть.

Через минуту она встала и уставилась в одну точку.

Понемногу она успокаивалась, но по крови ее желчью разливалась горечь и будила какую-то страшную решимость.

Она случайно повернулась к окну и вся похолодела. У окна, прилепившись к стеклу, на нее смотрело мертвое лицо Кости и, махнув туманом, растаяло.

- Зовет, - крикнула она, - умереть зовет, - и выбежала наружу.

Рассват кидал клочья мороки, луга курились в дыму, и волны плясали.

В камышах краснел мокрый саафан, и на берегу затона, постряв на отцветшем татарнике, трепался на евтру платок.

Чераня дорога, как две тесьмы, протянулась, резко выдолбив колеи, и вилась змеей на гору.

С горы, гремя бадьей и бочкой, спускался водовоз.



ГЛАВА ПЯТАЯ



Сказал старый Анисим игумену:

- Пусти меня домой, ради Бога, ноет вот тут, - указывал он на грудь. - Так и чую, что случилось неладное...

- Иди, Бог с тобой, - благословил его игумен. - Святые отцы и те ворачивались заглянуть на своих родных.

Накинул Анисим подрясник, заломил свою смятую скуфью и поплелся, сгорбившись, зеленями шелковыми.

Идет, костылем упирается, в небо глядит, о рае поет, а у самого сердце так и подсасывает... что-то там дома творится?

Проезжие смотрят - всем кланяется и вслед глядит ласково-ласково.

На тройке барин какоой-то едет, поровнялся, спрашивать стал:

- Разве ты меня знаешь - кланяешься-то?

- Нет, не знаю, и не тебе кланяюсь - лику твоему ангельскому поклон отдаю.

Улыбнулся барин, теплая улыбка сердце согрела. Может быть, черствое оно было сердце, а тут растопилось от солнца, запахло добром, как цветами.

- Прощай, старичок, помолись за меня угодникам да вот тебе трешница, вынимай каждый день просфору за раба Божьего Сергея.

"Не весна, а весной пахнет. Свете тихий, вечерний свет моей родины, приими наши святые славы", - шепчет он.

И опущенные белые усы ясно вырезают разрез посинелых губ.

- Здорово, дедушка, - встретили его у околицы ребятишки. - Анны-то нету дома... утопилась намедни она, как парень ее помер;-заколочен дом-то ваш.

Вдруг почувствовал, ноги подкашиваются, и опустился.

- Устал, дедушка, посиди, мы тебе табуретку принесем.

- Спасибо, родные, спасибо, немного осталось, хоть на корточках доползу.

Встал и, еще более сгорбившись, поплелся мимо окон; ребятишки растерянными глазами провожали. Прохожие останавливались.

- Ой, Анисим, Анисим, не узнаешь тебя, - встретила у ворот соседка. - Поди, закуси малость, небось ведь замытарился, болезный.

Слезу утирает, на закат молится.

- Как тебя Бог донес такуюю непуть? Ведь холод, чичер, а ты шел.

Ничего Анисим не ответил, застыл от печали глубокой.

С пьяной песней в избу взошел Епишка.

- "Я умру на тюремной постели, похоронят меня кое-как..." Мое почтенье, челом бью, дедушка Анисим, прости, что пою песню, я ведь теперь все на панихидный лад перевожу...

- Присаживайся, - подставила хозяйка скамью. - Гостем будешь, вместе горе поделим, мы все ведь какие-то бесталанные.

- Про то и пою, тетень, эх-а!.. "А, судьба ль ты моя роковая, до чего ж ты меня довела..." Не могу, ей-Богу, не могу... Слезы катятся, а умирать не хочется. Ведь могила-то, когда хошь, приют даст, жить бц надо, да что-то, как жестянка, ломается жизнь моя, и не моя одна.

- Ты, дедушка, меня в монахи возьми, можа, я там хоть пить перестану. Ведь там нет вина, стены да церковь.

- Убежишь, - засмеялась старуха. - Не лезь уж, куды не надо. Так живи.

- Не хочу я так-то жить, мочи моей не хватает, с тоски помру.

Епишка был пришляк на село, он пришел как-то сюда вставлять рамы и застрял здесь. Десять лет уж минуло.

Где-то в дальней губернии у него осталась жена, которая пустила его на зарпботки.

Кажды йгод Епишка собирался набрать денег и отосьать жене на перестройку хаты,н о деньги незаметно переходили к шинкарке Лексашке, и хата все откладывалась.

Каждое Рождество он писал домой, что живет слава Богу, что скоро пришлет денег и заживет, как пан.

Но опять выпадал какой-нибудь невеселый для него день, и опять домой писалось коротенькое письмо с одним и тем же содержанием.

Жена его нзала эту слабость, она писала ему, чтоб он вернулся, что дом давно перестроен, но он никогда не читал даллше поклонов. Не хотел, а может быть, и наперед чуял, что пишут.

- Возьми меня, дедушка, ради Бога возьми, там ведь жалованье платят, может, скоплю сколько-нибудь, домой пошлю.

Анисим молчал и грустно покачивал головою.

- Ты сегодня, Епишка, пьян, завтра ты по-другому скажешь. Ты лучше, вот что я тебе посоветую, выписывай сюда жену да живи на моей усадьбе. Дом-то мой ведь первый на селе. Я подпишу тебе все, ничего не оставлю. А коли помру, если хватит доброй совести, поставь мне крест на могилу.

- Родной ты мой, - упал Епишка на колени. - Спаситель, как мне тебя благодарить?

- Встань, Епишка, - сказал Анисим. - Пустое все это, ведь мне все равно ничего не надо. Ты закусывай лучше сейчас, ведь небось после Анны тебя никто не накормил.

- Нет, - всхлипнул Епишка, - разве я пойду просить... Стыдно... Была Анна, так она все понимала... Царство ей небесное, хорошая баба была.

Хозяйка начала рассказывать, как вытащили Анну из воды.

- Отец ты мой родной, - пригосаривала, пришлепывая губами. - Как положили два гроба-то рядом, инда сердце кровью обливалось.

- Тып осмотри, - указал Епишка на разрубленный палец. - Гроб делал... Как вспомню, что делаю для Анны, топор из рук валится, и рубанок не стругает, отцапал ведь до самой кости.

Анисим решил пождать жену Епишкину. "Пропьет еще все, - думал он. - Баба-то лучше удержит".

Через неделю им пришел ответ, что жена Епишки три года тому назад померла, а оставшаяся вдовой дочь продала все пожитки и едет.

- "Как же так? - думал Епишка. - Неужели я три года не писал?.."

Он как-то состарился, съежился и жалел, что Анмсим подписал ему свое имущество.

"Охо-хо! - думал он. - Уехал, девке-то десять годов было, уж вдова стала. Вот она какая жисть-то, самому сорок годов стукнуло, а я все думал - тридцать".

"Как же она замуж вышла? - спрашивал себя. - И откуда набрали денег, когда присылу не было?.. Впрочем, что же, баба была здоровая, за семерых работать могла..."

Через два дня Епишка встретил на телеге молодую бабу и с слезами бросился целовать ее.

Старый Анисим сам не одну смахнул слезу. Жалко ему было Епишку... Мыканец он.

"И в кого она у меня такач красивая, - думал Епишка, - ни на меня, ни на мать не похожа".

- Ты теперь брось пить-то, - говорил Анисим. - А ты, родная, поудерживай его, слаб он...

- Дедушка, ей-Богы, одну рюмочку, с радости. Ведь я сейчас словно причастился, весь мир бы обнял, да головы у него нет.

Дочь Епишки улыбалась и, налив себе рюмку, почомкалась.

- Ты ведо у меня единая, ненаглядная моя. Мы теперь тебе такого жениха сыще, какой тебе и во сне не снился.

Погорбился старый Анисим за эту неделю, щеки ввалились, а подбородок каяался, будто шептал.

Простился с Епишкой и дочерью его и поешл опять с костылем, сгорбившись еще ниже.

- Ты как-нибудь, папаша, лошадь купи, - говорила Марфа отцу, - пахать станем.

- Теперь мы с тобой заживем, Марфунька, - говорил Епишка. - Земли у нас много, хлеба много, скота семь голов рогатого, лошадей только, жаль, увели. Недоглядки.

Плетется Анисим, на солнце поглядывает, до захода в монастырь надо попасть.

По дорожке воронье каркает, гуси в межах на отлет собираются.

Пришел в келью, к игумену, пыльный с дороги, постучался.

- Благослови, отче... Вернулся. Теперь не пойду. Страница 16 из 17 Следующая страница