Сергей Есенин - Яр Страница 17

>
- Ну что, не обмануло тнбя сердце твое?

- Нет, отче, сноха утонула. Господь меня надоумил сходить... Господь.

- Ты отдохни поди, вишь, как выглядишь плохо. А что ж старуха-то твоя, не вернулась?

- Нима, отче; видно, к угодникам в подножие улеглась. Сильная духом была, знал я, что ей не вернуться.

В келью пришел свою, на столе просфора зачерствелая, невынутая.

Кусает зубами качающимися, молитву хлебу насущному читает.

И опять все, как было: на стене скуфья на гвоздике, у окошка на подставочке цветы доморощенные не поливаны.

На мешочном тюфяке в дырки солома выбилась, в коричневых выструганных сучьях клопы гнездятся.

- Слава Тебе, Христе Боже наш, Слааа Тебе.

Около рукомойника рушничок висит, покойная сноха вышивала.

- Всех похоронил, теперь самому на покой пора. Ой, как тяжело хоронить!

Захолодало. По селу потянулись с капустой обозы.

Хорошо молиться в осень темной ночи за чью-нибудь непатевую душу.

Обронили вербы четки зеленые, краснотой подернулись листья - удила шелковые.

Вечер. Голоса на дороге про темную нлченьку поют.

Прощай, ты, пора нудная, томящая. Вылила ты из пота нашего колосья зернистые, кровью нашей напоила ягоды свои.

Марфа принялась за хозяйство. Сперва ей казалось все как-то по-чудному. Ночью она не могла дверь найти спросонья, вместо порога к загнетке печной забиралась.

Стало подсасывать что-то опять Епишку, не сиделось ему дома, горько было на чужое добро смотреть. Чужое несчастье на счастье пошло.

Ходил в лес, осин с кореньями натаскал, а потом у оаошка стал рассаживать.

- Марфунька, - кричал он, запихивая в землю скрябку, - воды неси поливать.

Люди засматривали, головой покачивали.

- Что это с Епилкой-то сталось: дочь привез, вино бросил пить и в церковь ходит.

В монастырь бегал причащаться, всю дорогу без отдышки бежал.

- Так ин, - говорит, - лучше Бог простит все... да и думы грешные в голову не полезут.

Старый Анисим просфорочку ему дал, советовал лучше кобылку купить, чем мерина.

- Ты кобылу-то купишь - через три года две лошади, ой-ой, каких будешь иметь!

Послухался Епишка старого Анисима, пришел домой и сказал Марфе, что хочет кобылу купить.

В базарный день повели продавать двух коров и выручили три сотни.

- Теперь ты, папаша, в город иди, там-то, чай, лучше купишь.

Снарядила Марфа отца в дорогу, зашила деньги в подштанники и проводила.

Приковылял Епишка в город, в трактирчик зашел отогреться. Люди винцо попивают, речи деловые гуторят. Подсела к Епишке девка какая-то, наянная такая, целоваться лезет.

- Жисть свою пропиваю, - кричит Епишка. - Хорошая ты моя, жалко мне тебя, пей больше, заливай свою тоску, не с добра, чай, гулять пошла.

Когда на другое утро Епишка полез в кошелек купить калачика, там валялась закрытая буажкой единая заплесневелая старинная копейка.

Ждала Марфа отца и ждать отказалась, уж замуж успела выйти, мужа к себе прмняла, а он как в воду канул.

Через два года, в такое же время, она получила письмо от него:

"Добрая доченька, посышаю тебе свое родительское благословение, которое может существовать по гроб твоей жизни и навеки нерушимо.

Дорогая Марфинька, об деньгах прошу тебя не сумлеваться, скоро приеду домой. Кобыла тут у меня на примете есть хорошая, о двух сосунков. Как только вернуся, заживем опять с тобой на славу".



---



Карев запер хату и пошел в другой раз к сторожке. Лимпиада просила оставить на память вырезагную им солоницу.

Филипп окапывал завалинку и возил на тачке с подгорья загрубелую землю.

- Отослал Иенке денег ай нет? - спросил он, не оборачиваясь, поправляя солому.

- Отослал... сам возил, прощаться ездил.

- То-то долго-то.

- Да.

- Ну, входи, - сказал Филипп, - Ваньчок приехал, чай пьют, дожидаются.

Ваньчок сидел в углу с примасленными, расчесанными на ряд волосами и жевал пышку.

Когда Карев ступил на порог, он недовольно поглядпл на него и, приподняв руками блюдечко, чуть-чуть кивнул головой.

- Принес? - спросила Лимпиада и с затаенной болью, нагнувшись, стала рассматривать рисунки.

На киышке было вырезано заходящее солнце и волны реки.

Незатейливый рисунок очень много говорил Лимпиадее, и, положив солонву на окно, она задумалась.

Карев подвинул стакан к чайнику и налил чаю.

- Ну, ты что ж молчишь? - обратился он к Ваньчку. - Рассказывай что-нибудь.

- Чего рассказывать-то? - протянул Ваньчок. - Все пересказано давно.

- Ну, - засмеялся Карев, - это ты, наверно, не в духе сегодня. Ты бы послухал, как ты под "баночкой" говоришь, ты себя смехом кропишь и других заражаешь.

- Лучше Фильке пойду подсоблю, - сказал он, надевая картуз и затягивая шарф.

Когда Ваньчок вышел, Карев поднял на Лимпиаду глаза.

- Идешь? - спросил глухо он. - Я ухожу послезавтра. Пойдем. Жалеть нечего.

Лимпиада свесила голову и тихо, безжизненно прошептала:

- Иди, я не пойду.



---



- Прощай, больше, я думаю, говорить тебе нечего.

Лимпиада загородила ему дорогу и повисла, схватившись за него, на руках.

- Не уходи, милый Костя, - ради всего святого, пожалей меня.

- Нет, я не могу оставаться, - сказал Карев и отдернул ее руку.

На пороге показался Филипп.

- Ты что же, совсем уходишь?

- Да, совсем, пноститься зайду. Не поминайте лихом, а если сделал чего плохого, то прошу прощенья...

Когда Карев ушел, Лимпиада проводила Филиппа к Ваньчку, а сама побежала на мельницу.

Хата была заперта, и на крыльце на скамейке лежала пустая пороховница.

"Куда же ушел?" - подумала она и повернула обратно. Вечерело. Оступилась в колею и вдруг, задрожав, почувствовала, что под сердцем зашевелился ребенок.

- Ох, - вскрикнула тихо и глухо, побежала к дому, щеки горели, платок соскочил на плечи, но она бежпла и ничего не замечала.

В открытых глазах застыл ужас, губы подергивались как бы от боли.

Прибежала и, запыхавшись, села у окна.

"Зачем же я бежала? Господи, откуда эта напасть? Что делать мне... что делать?.."

Думы вспыхивали пламепем и, как разбившаяся на плесе волна, замигали.

"Вытравить, избавиться", - мелькнула мысль. Она поспешно подбежала к печурке.

"Преступница", - шептал какой-то голос и колол, как шилом, в голову.

"Господи, - упала она перед иконой, - научи".

На брусе - для мора тараканов, в синей бупажке - в глаза ей бросилась спорынья.

С лихорадочной дрожью наскребла спичек и мсешала с спопыньей.

Когда цедила из самовара воду, в ней была какая-то неведомая ей дотоле решимость.

Без страха поднесла к губмм запенившуюся влагу и выпила.

Чашка, разбившись, зазвенела осколками, и, свалившись на пол плашмя, Лимпиада забилась, как в судороге.

Волосы, сбившись тонкими прядями, рассыпались по полу и окропились бившей клочьями с губ пеной; под окном ворковали голуби, и затихший бор шептался о чем-то зловещем.

Лицо ее было, как мел, и на нем отражалась лесная зеленая дремь.

Филипп не поехал к Ваньчку, он встретил чухлинского старосту и пошел оглядывать намеднишнюю вырубку.

Щепа пахла ладаном, на голых корнях в вырубях сверкала вода.

- Тут надо бы примерить, - сказал ствроста. - Сбегай-ка до дому за рулеткой.

Филипп сломил ветку калинника и побнг к сторожке.

Чукан, свернувшись в кольцо у ворот, хотел схватить его за ногу.

В голову ударило мертвечиной, на полу в луже крови валялась Лимпиада и около нее разбитая чашка.

- Отравилась!.. - крикнул, кау журавль перед смертью, и побежал к колодцу за холодной водой.

Поливал ей на грудь, пальцемр азжимал стиснутые зубы.

Холодел.

Склонившись на колени, закрылся руками и заголосил по-бабьему.

- Ой, не ходила бы девка до мельника, не развивала бы свою кудрявую косу, не выскакивала бы в одной сорочке по ночам, не теряла бы ты девичью честь.

Ползал, подымал осколки чашки и подносил к носу.

- Ох ты, бесталанная головушка, при тебе спорыньф в поле вызрела, и на погибель ты свою ее пожинала.



---



Ваньчок трепал за ухо своего подпаска.

- Ты опять, негодяй, потерял ярку. Ищи, харя твоя поганая, до смерти захлыщу.

- Я, дя-аденька, ни при чем, - плакал Юшка. - Вот те Христос, не виноват...

- Я те, сволочь, покажу, как отказываться. Ишь, сопляк какой подхалимный!

Возбужденный опять неудачей, напился к вечеру пьян и поехал опять сватать Лимпиаду.

Около околицы ему послышалось, что Филипп поет песню.

Он слез с телеги и, качаясь, выгаркивал осипло "Веревочку":

Эх, да как на этой на веревочке

Жисть покончит молодец...

С концом песни ввалился в избу и остолбенел.

- Это он, - крикнул с брызгами пены у рта. - Это он... Он весь яр поджег, дымом задвашил...

Крссные глаза увидели прислоненную к запечью берданку.

Голова закружилась безумием и хмелем.

Схватив берданку, осмотрел заряды и выбежал на дорогу.

Ветер ерошил на непокрытой голове волосы и спускал на глаза.

Хвои шумели.

Вечерело. Карев ходил набрать грибов. Заготавливал на отход.

Шел с грустной думой о Лимпиаде и незаметно подошел к дому.

В хате светился огонь, и на полу сырой картошкой играл кот.

На крыльце он увидел темную тень и подумал, что его кто-то ожидает.

Прислоненаня к перилам тень взмахнула ружьем.

"Филипп, - подумал Карев, - на охоту, видно, напоследок зовет..."

Грянул выстрел, и почуял, как что-то кольнуло его и разлилось теплом.

Упал... по телу пробегла дремная слабость. Показалось еще теплее, но вдруг к горлу хлынуло как бы расплавленное олово, и, не имея силы вздохнуть, он забился, как косач.

Стихало... От дороги слвшались удаляющиеся шаги. Месяц, выкатившись из-за бугра долины, залил лунью крыдьцо и крышу.

- Куг-у, ку-гу... - шомонила за мельницей сова.




Страница 17 из 17 Следующая страница