Сергей Есенин - Яр Страница 3

ветило в стихшем ветре эхо.



ГЛАВА ТРЕТЬЯ



- Очухайся! - кричал Филипп, снимая с Ваньчка шубу. Ваньчок, опустив руки, ослаб, как лыко.

Гасница прыгающим отсветом выводила на белой печи тень повисшего на потолке крюка. За печурками фенькал сверчок, а на полатях дремал, поджав лапы калачиком, сивоухий кот.

- Снегом его, - тихо сказал Карев.

- И то снегом...

Филипп сгорстал путровый окоренок и, помыв над рукомойником, принес снегу.

Ваньчка раздели наголо, дряблое тело, порпитанное солнцем, вывело синие жилы. Карев разделся и начал натирать. Голова Ваньчка, шлепая губами, отвисла и каталась по полу.

В руках снег сжимался, как вата, и выжатым творогом капал.

От Ваньчка пошел пар, зубы его разжались, и глухо он пиостонал:

- Пи-ить...

Вода плеснула ему в глаза, и, потирая их корявыми руками, он стал подыматься.

Шатаясь, сел на лавку и с дрожью начал напяливать рубаху.

Филипп подсобил надеть ему порты и, расстелив шубу, уложил спать его.

- С перепою, - тихо сказал он, вешая на посевку корец, и стал доставать хлеб.

Карев присел к столу и стал чистить водяниковую наволочку картошки.

Отломив кусочек хлеба, он посолил его и зажевал.

Пахло огурцами, смешанной с клюквой капустой и моченой брусникой.

Филипп вынул с полки сороковку и, ударяя ладонью по донышку, выбил пробку.

- Пей, - поднес он стакан Кареву. - Небось, не как ведь Ваньчок.

- Самовар бы поставить, - почесался Филипп и вышел в теплушку.

- Липа? Лип?.. - загукал его сиповатый голос. - Проснися!

Немного погодя в красном сборчатом сарафане вошла девушка.

Косы ее были растрепаны и черными волнами обрамляли лицо и шею.

Карев чистил ружье и, взведя курок, нацелил в нее мушку.

- Убью, - усмехнулся он и спустил щелкнувший крок.

- Не боюсь, - тихо ответила и зазвенела в дырявой махотке березовыми углями.



---



Лимпиаду звали лесной русалкой, она жила с братом в сторожке, караулила Чухлинский лес и собирала грибы.

Она не помнила, где была ее родина, и не знала ее. Ей близок был лес, она и жила с ним.

Двух лет потеряла отца, а на четвертом году ее мать, как она помнила, завернули в белую холстину, накрыли досками и унесли.

Память ее прояснилась, как брат привез ее на яр.

Жена его Аксинья ходила за ней и учила, как нужно складывать пальцы, когда молишься Богу.

Потом, когда под окном синели лужи, Аксинья пошла к реке и не вернулась. Ей мерещились багры, которыми Филипп тыкал в воду, и рыбацкий невод.

- Тетенька ушла, - сказал он ей, как они пришли из церкви. - Теперь мы будем жить с Чуканом.

Филипп сам мыл девочку и стирал белье.

Весной она бегала с Чуканом под черемуху и смотрела, как с черемухи падал снег.

- Отчего он не тает? - спрашивала Чукана и, полоюив на ладонь, дула своим теплом.

Собака весело каталась около ее ног и лизала босые, утонушвие в мшанине, скользкие ноги.

Когда ей стукнуло десять годов, Филипп запряг буланку иотвез ее в Чухлинку, к теще, ходить в школу.

Девочка зиму училась, а летом опять уезжала к брату.

На шестнадцатом году за нее приезжал свататься сын дьячка, но Филипп пожалел, да потом девка сама заартачилась.

- Лучше я повешусь на ветках березы, - говорила она, - чем уйду с яра.

Она знала, что к ним никто не придет и жить с ними не останется, но часто сиделс на крыльце и глядела на дорогу. Когда поднималась пыль и за горой ныряла, выплясывая, дуга, она бежала, улыбаючись, к загородке и отворяла околицу.

Нынче вечером с соседнего объезда приехал вдовый мужик Ваньчок и сватал ее без приданого.

Весной она часто, бродя по лесу, натыкалась на его коров и подолгу говорила с его подпаском, мальчиком Юшкой.

Юшка вил ей венки и, надева на голову, всегда приговаривал:

- Ты ведь русалка лесная, а я тебя не боюсь.

- А я возьму тебя и съем, - шутила она и, посадив его на колени, искала у него в рыжих волосах гниды.

Юшка вертелся и не давался искаться.

- Пусти ты, - отпихивал он ее руки.

- Ложись, ложись, - тянула она его к себе. - Я расскажу тебе сказку.

- Ты знаешь про Аленушку и про братца-козленочка Иванушку? - пришлепывая губами, выговаривал Юшка. - Расскажи мне ее... мне ее, бывало-ча, мамка рассказывала.



---



Самовар метнул на загнетку искрами.

- Готов, - сдунув золу, сказала Лимпиада и подошла к желтой полке за чашками.

- Славная штука, - ухмыльнулся Филипп, - Рублев двести смоем...

- Чтой-то я тебя, братец, не знаю, - обернулся он к Кареву: - Говоришь, с Чухлинки, а тебя и не видывал.

- Я пришляк, у просфирни проживаю.

- Пономарь, что ль, какой?

- Охотник.

Лимпиада расстелила скатерть, наколола крошечными кусочками сахар и поставила на стол самовар.

Ободнялая снеговая сыворотка пряжей висела на ставне и шомонила в окно.

- Зорит... - поднял блюдце Карев. - Вот сейчас на глухарей-то хорошо.

От околицы заерзал скрип полозьев. Ваньчок, охая, повернулся на другой бок и зачесал спину.

- Ишь наклюкался, - рассмеялась Лимпиада и накрыла заголившуюся спину халатом. - Гусь жареный, тоже свататься приехал!

- Ох, - застонал Ваньчок и откинул полу.

- Кто там? - отворил дверь Филипп.

- Свои, - забасил густой голос.

Засов, дребезжа, откатился в сторону, и в хату ввалились трое скупщиков.

- Есть дичь-то? - затеребил бороду брюхатый, низенького роста барышник.

- Есть.

- А я тут проездом был, да вижу огонь, дай, мол, заверну наудалую.

- Ты, Кузьмич, отродясь такого не видывал; одно слово, пестун четвертной стоит.

Карев, поворачивая тушу, улыбался, а Лимпиада светила гасницей.

- Бейся не бейся, меньше двух с половиной не возьмем.

Кузьмич, поворачивая и тыча в лопатки, щупал волков.

- Ну, так, знычит, Филюшка, двесои с четвертью да за волков четверть.

- Коли не обманываешь, ладно.

Влез за пазуху и вынул туго набитый бумажками кошелек.

- Получай, - слюнявя пальцы, отсчитывал он.

- Счастлив, брат, ты, - ткнул в бок Филипп Карева, - и скупщик, как нарочито, пожаловал.

Карев весело помаргивал глазами и глядел на Лимпиаду. Она, кротко потупив голову, молчала.

- Так ты помоги, - скинул тулуп Кузьмич.

Карев приподнял задние ляжки и поволок тушу за дверь.

- Ишь, какой здоровый! - смеялись скупщики.

- Мерина своротил, - щелкнул куушаком Филипп. - Как дерболызнул ему, так ан навзничь упал.

- Он убил-то?..

- Он...

На розвальни положили пестуна и обоих волков. Филипп вынул из головней рогожу и, накрыв, затянул веревкой.

- Н-но, - крикнул Кузьмич, и лошади, дернув сани, засемно поплелись шагом.

Умытое снегом утро засмеялось окровавленным солнцем в окно.

Кузьмич шагал за возом и сопел в трубку.

- Не надуешь проклятого.

- Хитрой мужик, - подхватили скупщики и задергали башлыками.



---



- Дели, - выбросил Филипп на стол деньги.

- Сам дели.

- Ну, не ломайся.

Ваньчок встал, свесил разутые ноги и попросил квасу.

- Кто это? - мотнул он на согнувшегося над кучей денег Карева.

- Всю память заспал, - ухмыльнулся Филипп.

- Нпт, самдели?

- Забыл, каналья?

- Эй, дядя, - поднялся Карев, - аль и впрямь запамятовал, как мы тебя верхом на медведе везли?

- Смеетесь, - поднес к губам корец.

- А нам и смеяться нечего, коли снегом тебя оттирали.

К столу подошла Лимпиада. Ваньчок нахлобучил одеяло и, скорчившись, ухватился за голову.

- Тебе полтораста, а мне сто, - встал Карев и протянул руку.

- Как же так?

- Так... я один... А ты с сестрой, вишь.

Ваньчок завистливо посмотрнл на деньги.

- Ай и скупщики были?..

- Были.

- Вон оно что...

Карев схватил шапку, взмахнул ружье и вышел.

- Погоди, - останавливал Филипп, - выспишься.

- Нет, поторапливаться надо.

В щеки брызнуло солнце и пахнуло тем весенним ветром, который высасывает сугробы.

На крыльцо выбегла Лимпиада.

- Заходи, - крикнула она, махая платком.

- Ладно.

Шел примятой стежкой и норовил напрямик. На кособокой сосне дятел чистил красноватое, как раненое, крыло.

На засохшую ракиту вспорхнул снегирь и звонко рассыпался свистом.

С дальних полян курилась молочная морока и, как рукав, обвивала одинокие разбросанные липы.

- Садись, касатик, подвезу! - крикнула поравнявшаяся на порожняке баба.

- И то думаю.

- Знамо, лучше... ишь как щеки-то разгорелись.

Хлестнула кнутом, и лошадь помчала взнамет, разрывая накат и поморозь.

- Что ж пустой-то?

- Продал.

- Ишь, Бог послал. У меня намедни сын тоже какого ухлопал матерого, четвертную, не стуча по рукам, давали.

- Да, охота хорошая.

За косогором показалась деревня.

- Раменки, - крикнула баба и опять хлестнула трусившую лошадь.

Около околицы валялась сдохлая кобыла, по деревне пахло блинным дымом.

На повороте он увидел, как старуха, несшая вязанку дров, завязла в снег и расыспала поленья.

На плетне около крайней хаты висела телячья шккра.

- Подбирай, бабушка, - крикнул весело и припал на постельник.

За деревней подхватил ветер и забили крапинц застывающего в бисер дождя.

Баба накинула войлоковую шаль и поджала накрытые соломой ноги под поддевку, ветер дул ей в лицо.

Карев, свернувшись за ее спиною, свеитывал папиросу, но табак от тряски и ветра рассыпался.

Ствол гудел, и казалось, где-то адлеко-далеко кого-то провожали на погост.

- Остановись, тетенька, закурю.

Лошадь почувствовала, как над взнузданными губами натяннулись вожжи, и, фыркнув, остановилась.

Свернув папиросу, он чиркал, закрывая ладонями, спичку, но она тут же, не опепеля стружку, гасла.

- Экай ты какой, - крикнула укоризненно баба, - погоди уж. Страница 3 из 17 Следующая страница