Сергей Есенин - Яр Страница 6

пальцами словно морковь переломилась...

Сгреб я свой узелок, да и вышел тихонечко. Вышел я в поле, только ветер шумит... Куда, думаю, бежать...

Вперед пойду - по спросу урядники догадаются; назад - люди заметят... Повернул я налево и набрел через два дня на село.

Шел лесом, с дороги сбился, падал на мох, рвался о пеньки и царапался о щипульник; ночью все старуха блстилась и слышалось, как это морковь переломилась... Приковылял я за околицу, гляжу, как на выкате трактирная вывеска размалевана...

Вошел, снял картуз и уселся за столик.

Напротив сидел какой-то хлюст и булькал в горлышко "жулика": "Из своих", - подумал я и лупаво подмигнул.

- А, Иван Яклич! - поднялся он. - Какими судьбами?..

- Такими судьбами, - говорю. - Иду Богу молиться.

Сели мы с ним, зашушукались. - Дельце, - говорит, - у меня тут есть. Вдвоем, как пить дадим, обработаем.

"Была бы только ноченька сегодня потемней".

Ехидно засмеялся, ощурив гнилые, как суровикой обмазанные зубы.

Сидим, пьем чай, глядим - колымага подъехала, из колымаги вылез в синей рубахе мужик и, привязав лошадь, поздоровался с хозяйкой.

Долго сидели мы, потом мой хлюст моргнул мне, и мы, расплатившись, вышли.

- К яру пойдем, - говорил он мне, - слышал я - ночесать у стогов будет.

Осторожно мы добрались до стогов и укутались в промежках...

Слышим - колеса застучали, зашлепали копыта, и мужик, тпрукая, стал распрягать.

Хомут ерзал, и слышно было, как скрипели гужи.

Ночь и впрямь, как в песне, вышла темная-претемная.

Сидим, ждем, меня нетерпенье жжет, не спит все, - думаю.

Тут я почуял, как по щеке моей проползла рука и, ущипнув, потынула за собой. Подползли к огллоблям; он спал за задком на веретье.

Я видел, как хлюст вынул из кармана чекмень и размахнулся...

Но тут я увидел... я почувствовал, как шею мою сдавил аркан.

Мужик встал, обежал нас кругом и затянул еще крепче.

- Да, - протянул Аксютка, - как вспомнишь, кровь приливает к жилам.

Карев подкладывал уже под скипевший чайник полегьев и, вынув кисет, взял Аксюткину трубку.

- Что же дальше-то было?

Аксютка вынул платок и отмахнул пискливого комара.

- Ну и дока! - прошептал хлюст, когда тот ушел в кустарник, и стал грызть на моих руках веревку.

Вытащил я левую руку, а правую-то никак не могу отвязать от ног.

Принес он крючковатых тычинок, повернул хлюста спиною и начал, подвострив концы, в тело ему пихать...

Заорал хлюст, а у меня, не знаю откуда, сила взялась.

Выдернул я руку, аж вся шкура на веревке осталась, и, откатившись, стал развязывать ноги.

Покуль я развязывал, он ему штук пять вогнал.

Нащупал я нож в кармане, вытащил его и покатился, как будто связанный... к нему... Только он хотел вонзить тычинку, - я размахнулся и через спину угодил, видно, в самое его серлечушко...

Обрезал я на хлюсту веревки, качнул его голову, а он, бедняга, впился зубами в землю, да так... и Богу душу отдал.

Аксютка замолчал. Глаза его как бы заволоклись дымом, а под рубахтй, как голубь, клевало грудь сердце.

Лунь лизала траву, дробно щелкали соловьи, и ухал филин.



ГЛАВА ШЕСАТЯ



На Миколин день Карев с Аксюткой ловил в озере красноперых карасей.

Сняли портки и, свернув их комом, бросили в щипульник. На плече Карева висел длинный мешок. Вьюркие щуки, ударяя в стенки мешка, щекотали ему колени.

- Кто-то идет, - оглянулся Аксютка, - кажись, баба, - и, бросив ручку бредня к берегу, побег за портками.

Карев увидел, как по черной балке дороги с осыпающимися пестиками черемухи шла Лимпиада.

Он быстро намахнул халат и побежал ей навстречу.

- Какая ты сегодня нарядная...

- А ты какой ненарядный, - рассмеялась она и брызнула снегом черемухи в его всклокоченные волосы.

Улыбнулся своей немного грустной улыбкой и почуял, как радостно защемило сердце. Взял нежно за руку и повел показывать рыбу.

- Вот и к разу попала. Растагарю костер и ухи наварю...

- Во-во! - замахал весело ведром Карев и, скатывая бредень, положил конец на плечо, а другой подхватил Аксютка.

- Ведь он ворища, - указала пальцем на него. - Ты, небось, думаешь, какой прохожий?..

- Нет, - улыбнулся Карев, - я знаю.

Аксютка вертел от смеха головою и рассучивал рукав. - Я пришла за тобой к празднику. Ты разве не знаешь, что сегодня в Раменках престол?

- К кому ж мы пойдем?

- Как к кому?.. Там у меня тетка...

- Хорошо, - согласился он, - только вперед Аксютку накормить надо. Он сегодня ко мне на заре вернулся.

Лимпиада развела костер и, засучив рукава, стала чистить рыбу.

С губастых лещей, как гривенники, сыпалась чешуя и лппла на лицо и на волосы. Соль, как песок, обкатывала жирные спины и щипала заусенцы.

- Ну, теперь садись с нами к коструу, - шумнул Карев. - Да выбирай звраня большую ложку.

Лимпиада весело хохотала и указывала на Аксютку. Он, то приседая, то вытягиваясь, ловил картузом бабочку.

- Аксютка, - крикнула, встряхивая раскосмаченную косу, - иди поищу.

Аксютва, запыхавшись, положил ей на колени голову и зажмурил глаза.

Рыба кружилась в кипящем котле и мертво пучила зрачки.

Солнце плескалось в синеве, как в озере, и рассыпало огненные перья.



---



Карев сидел в углу и смотрел, как девки, звякая бусами, хватались за руки и пели про царевну.

В изду вкатился с расстегнутым воротом рубахи, в грязном фартуке сапожник Цаерк.

Царька обступили корогодом и стали упрашивать, чтоб сыграл на губах плясовую.

Он вынул из кармана обгрызанный кусок гребешка и, оторвав от численника бумажку, приложил к зубьям.

"Подружки-голубушки, - выговаривал, как камышовая дудка, гребешок. - Ложитесь спать, а мне, молодешеньке, дружка поджидать".

- Будя, - махнула старуха, - слезу точишь.

Царек вытер рукавом губы и засвистал плясовую. Девки с серебряным смехом расступились и пошли в пляс.

- В расходку, - кричал в новой рубахе Филипп, - ходи веселей, а то я пойду.

Лимпиада дернула за рукав Карева и вывела плясать.

На нем была белая рубашка, и черные плюшевые штаны широко спускались на лаковые голенища.

С улыбкой щелкнул пальцами и, приседая, с дробью ударял каблуками.

В избу ввалился с тальянкой Ваньчок и, покачиваясь, кинулся в круг.

- Ух, леший тебя принес! - засуетился обидчиво Филипп, - весь пляс рассыпал.

Ваньчок вытаращил покраснелые глаза и впился в Филиппа.

- Ты не ругайся, - сдавил он мехи. - А то я играть не бцду.

- Ты чей же будешь, касатик? - подвинулась к Кареву старуха.

- С мельницы, - ласково оберулся он.

- Это что школу строишь?..

- Самый.

- Надоумь тебя цариыа небесная. Какое дело-то ты делаешь... Ведь ты нас на воздуси кинаешь; звезды, как картошку, сбирать.

Карев перебил и, отмахиваясь руками, стал отказываться.

- Я тут, как кирпич, толку... Деньги-то ведь не мои.

- Зрящее, зрящее, - зашамкала прыгающим подбородком. - Ведь тебе оставил-то он...

Лимпиада стояла и слушала. В ее глазах сверкал умильный огонек.

За окном в матовом отсвете грустили вербы и целовали листьями голубые окна.



---



Аксютка запер хату и пошел в Раменки.

Ему хотелось напиться пьяным и побуянить. Он любил, когда на него смотрели как на страшного человека.

Однажды покойная Устинья везла с ярмарки спившегося Ваньчка и, поровнявшись с Аксюткой, схватила мужа за голову и ударила о постельник.

- Чтоб тебя где-нибудь уж Аксюткка зарезал! - крикнула она и пнула в лицо ногой.

Ребятишки, собираясь по кулижкам, часто грезили о нем, каждый думал - как вырастет, пойдет к нему в шайку.

- Вот меня-то уж он наверняка возьмет в колевые, - говорил с белыми, как сметана, волосами Микитка, - потому знает, что я крепче всех люблю его.

- А я кашеваром буду, - тянул однотонно Федька, - Ермаком сделаюсь и Сибирь завоюю.

- Сибирь, - передразнивал Микитка. - А мы, пожалуй, вперед тваво возьмем Сибирь-то, уж ты это не говори.

- Ты все сычишься наперед, - обидчиво дернул губами Федька. - Твоя вся родня такая... твои отец, мамка говорит - только губами шлепает. А мы все время на Чухлинке лес воруем. Нам Ваньчок, что хошь, сделапт.

- Поди-ка, съешь кулака, - втлновался Микитка. - А откуда у нас жерди-то ,чьи строги-то на телегах?.. это вы губами-то шлепаете, мы у вас в овине всю солому покрали, а вы и не знаете... накось...



---



Аксютка вошел в избу сотского и попросил бабку налить ему воронка.

Бабка в овчинной шубенке вышла в сени и, отвернув кран, нацедила глубокий полоник.

- Где ж Аким-то? - спросил, оглядывая пустую лежанку.

- У свата.

- Обсусоливает все, - смеясь, мотнул головой.

- Что ж делать, касатик, скучно ему. Вдовец ведь...

Надел фуражку и покачнулся от ударившего в голову хмеля.

- Не обессудь, ягодка, дала бы тебе драченку, да все вышли. Оладьями, хошь, угощу?

Вынесла жарницу от загнетки и открыла сковороду.

Аксютка выглядел, какие порумяней, и, сунув горсть в карман, выбег на улицу.

У дороги толпился народ. Какой-то мужик с колом бегал за сотским и старался ударить ему в голову.

Нахлынувшие зеваки подзадоривали драку. Ухабистый мужик размахнулся, и переломившийся о голову сотского кол окунулся расщепленным концом в красную, как воронок, кровь.

Аксютка врезался в толпу и прыгнул на мужика, ударяя его в висок рукояткой ножа.

Народ зашумел, и все кинулись на Аксютку.

- Бей живореза! - кричал мужик и, ловко подняв ногу, ударил Аксютку по пяткам.

Упал и почуял, как на грудь надавились тяжелые костяные колени.

Расчищая кулаками дорогу, к побоищу подбег какой-то парень и ударил лежачему обухом около шеи.

Побои посыпались в лицо, и сплюснутый нос пузырился красно-черной пеной...

- Эх, Аксютка, Аксютка, - стирал кулаком слезу старый по
Страница 6 из 17 Следующая страница