Сергей Есенин - Яр Страница 8

одил старик на богомолье к Сергию Троице, пришел оттолева и шапки не снял.

- Вот что, - сказал он Анне, - нечего мне дома делать. Иди замуж, а я в монахи; не вернется наша бабка. Почуял я.

Ушел старый Анисим, пришел в монастырь и подрясник надел.

Возил воду, колол дрова и молился за Костю.

- На старости спасаться пришел, - шамкал беззубый, седой игумен, - путево, путево, человече... В писании сказано: грядущего ко мне не изжену вон, - Бог видит душу-то. У него все мысли ее записаны.

Анисим откидывал колун и, снимая с кудлатой головы скуфью, с благоговением чмокал жилистую руку игумена.

По субботам он с богомолками отсылал Анне просфорочку и с потом выведенную писульку.

"Любая сношенька, живи хорошенько, горюй помалу и зря не крушинься.

Я молюсь за тебя Богу, дай тебе Он, Милосердный, силы и крепости. Житье мое доброе и во всем благословение Божьей Матери.

Вчера мне приснилась Натальюшка. Она пришла ко мне в келью с закрытым лицом. Гадаю, не померла ли она... утиральник твой получил... спасибо... посылаю тебе артус, девятичиновную просфору, положи их на божницу и пей каждое утро со святой водой, это тебе хорошо и от всякого недуга пользительно".

Анна радостно клала письмо за пазуху и ходила перечитывать по базарным дням к лавочнику Левке.

По селу загуторили, что она от Степки забрюхатела.



ГЛАВА ВТОРАЯ



Филипп запряг лошадь, перекрестил Лимпиаду и, тронув вожжи, помчал на дорога.

Он ехал в Чухлинку сказать, что приехали инженеры и отрезали к казенному участку, который покупал какой-то помещик, Чухлинский пасик.

Пасик - еланка и орешник, место буерачное и неприглядное.

Но мужики каждой осенью дробились на выти и почти по мешку на душу набирали орехов.

Весной там пслись овцы, и в рытых землянках жили пастухи.

Филипп досадовал, что чухлинцы не могли приехать по наказу сами.

Спустился в долину и увидел вбивавшего колья около плотины Карева.

- Далеко?

- Да в Чухлинку, - сердито махнул он, заворачивая к мельнице.

- Отрезали ведь, - поморщился и стер со лба остывающий пот.

- Плохое дело...

- Куда хуже.

- Ты погоди ехать в Чухлинку, - сказал Карев. - Попьем чай, погуторим, а потом и я с тобой поеду.

День был ветряный, и сивые тучи, как пакля, трепались и, подхваченные ветром, таяли.

Филипп отпустил повод, завязал его за оглоблю и отвел лошадь на траву.

Летняя томь кружила голову, он открыл губы и стал пить ветер.

- Ох, - говорил Карев, - теперь война пойдет не на шутку. Да и нельзя никак. Им, инженерам-то, что! Подкупил их помещик, отмерили ему этой астролябией без лощин, значит, и режь. Ведь они хитрые бестии. Думают: не смекнут мужики.

- Где смекнуть второпях-то, - забуробил Филипп, - тут все портки растеряешь.

- Я думаю нанять теперь своих инженеров и перемерить участки... Нужно вот только посмотреть бумаги - как там сказано, с лощинами или без лощин. Если не указано - плевое дело. У нас на яру ведь нет впадин и буеркков, кроме этой долины, а в старину земли делили не как сейчас делят.

- Говоришь - война будет, значит, не миновать... Кто их знает: целы ли бумаги.

Тучи клубились шерстью и нитками сучили дождь.

Карев надел кожан, дал Филиппу накрыться веретье, и поехали на Чухьинку.

Дорога кисла киселем, и грязь обдаяала седоков в спины и в лицо.

Лес дымил как задавленным пожаром; в щеки сыпал молодятник-мох, и веяло пролетней вялостью.

Переехали высохший ручей и стали взбираться на бугор.

Сотский вырезал из орясника палку, обстрогал конец и, нахлобучив шапку, вышел на кулижку.

- На сход, - кричал он, прислоняясь к мутно-голубым стеклам.

Скоро оравами затонакали мужики, и следом за ними шли, поникнув, пожилые вдовы.

Староста встал с крыльца и пошел с корогодом в пожарный сарай.

- Православные, - заговорил он, - Филипп приехал сказать, что инженеры отрезали у нас Пасик.

Мужики завозились, и с нырявшим кашлем кой-где зашипел ропот.

Обсуждали, как их обманывают и как доказать, что обв участка равны по старой меже.

Порешили выписать инженеров и достать бумаги.

Карев опасался, как бы бумаги не пропали.

Он искал старожилов и расспрашивал, с кем дружил покойный барин и живы ли те, при ком совершался акт.

Тяжба принимала серьезный характер; он разузнал, что и сам помещик был свидетелем, когда бкрин одну половину отмежевал казне, а другую - крестьянам.

- Уж ты выручи нас, - говорили мужики, - мы тебя за это попомним...

Карев, усмехаясь, вынимал кисет и, отрывая листки тоненькой бумаги, угощал мужиков куревом.

- Ничего мне не надо; табак пока у меня завсегда свой, а коли, случится на охоте, кисет забуду, так тут попросил бы одолжить щепоть.

Смеялись и с веселым размахиваньем шли в трактирчик.

- Одурачить-то мы их одурачим, - возвращался он к старому разговору, - вот только б бумаги не подкашляли...



---



Лимпиада, покрыв стол, стала ждать брата и, прислонясь к окну, засверкала над варежкой спицами.

Ставни скрипели, как зыбка.

Она задумалась и не азметила, как к крыльцу подкатила таратайка.

Ворота громыхнули, Чукан с веселым лаем ывскочил наружу, и Лимпиада, встрепенувшись, отбросила морок.

- Ты что ж это околицу-то прозевала, - весело поздоровался Карев.

Лимпиада, закрасневшись, выставила свои, как берестяные, зубы и закрылась рукавом.

- Забылася, - стыдливо ответила она.

- Эх ты, разепа, - шутливо обернулся он, засматривая ей в глаза.

Вошел Филипп и внес мокрый хомут; с войлока катился бисер воды и выводил змеистую струйку.

- Гыть-кыря! - пронеслось над самым окном.

- Кто это? - встрепенулся Филипп. - Никак пастухи...

- Федот, Федот, - замахал он высокому, безбородому, как чухонец, пастуху, - ай прогнали?

- Прогнали, - сердито щелкнул кнутом на отставшую ярку пастух.

- Вот, сукин сын, что делает, - злобно вздохнул Филипп, - убить не грех.

- На Афонин перекресток гоним, - крикнул опять пастух, - измокли все из кобеля борзого... петлю бы ему на шею.

Лимпиажа искоса глядела на Карева, и когда он повертывался, она опускала глаза.

Тучи прорванно свисли над верхушками елей, и голубые просветы бражно запенились солнцем. По траве серебряно белела мокресть.

- Пойдем в лес сходим, - сказал Филипп. - Нужно на перемет посмотреть, в куге на озере я жерлику поставил; теперь, после дождя, самый клев.

Сосны пряно кадили смолой; красно-желтая кора вяло вздыхала, и на обдире висли дождевые бусы.

- Ау, - крикнула Лимпиада, задевая за руку Карева.

- У-у-у! - прокатилось гаркло по освеженному лесу.

Карев отбежал и тряхнул сосну, с веток посыпался бисер и, раскалываясь, обсыпал Лимпиаду. Волосы ее светились, на ресницах дрожали капли, а платок усыпали зеленые иглы.

- Недаром тебя зовут русалка-то, - захохотал он, - ты словно из воды вышла.

Лимпиада, смеясь, смотрела в застывшую синь озера...



---



Помещик узнал через работника, что крестьяне вызывают на перемер инженеров и подали в свд.

- Проиграет твое, - говорил робко работник. - Там за них какой-то охотник вступился; бедовая, говорят, голова.

Помещик угрюмо кусал ус и обозленно стучал ногами.

- Знаю я вас, мошенников... михрютки вы сиволапые! Так один за другого и тянете.

- Я ничего, - виновато косился работник, - я сказать тебе... может, сделаешь что...

Помещик, косясь, уходил на конюшню и, щупая лошадь, кричал на конюха:

- Деньги только драть с хозяина. Опять не чистил, скотина... Заложи живо овса!..

Конюх, суетясь, тыкался в ларь, разгребал куколь и, горстью просеивая, насыпал в меру.

Мякина сыпалась прямо в глаза вилявшей собаке и щекотала ей ноздри.

- Ты еще что мешаешься, - ткнул ее помещик ногой, - вон пошла, стерва!

"Ишь, черт дурковатый, - думал конюх, - не везет ни в чем, так и зло на всех срывает!"

- А где он живет? - обратился к вошедшему за метлой работнику.

- Он живет в долине, на Афонином перекрестке помол держит.

- Так, так, - кивал головой конюх, - сказывают, охотой займается еще.

- Так ты вот что, Прохор, - обратился помещик к конюху. - Заложи нам гнедого в тарантас и сена положи. А ты, брат, пей поскорей чай да со мной поедешь.



---



Карев увидел, как к мельнице подкатил тарантас и с сиденья грузно вывалился барин.

Он, поздоровавшись, сел на лавку и заговорил о помоле.

"Хитрит, - подумал Карев, - не знаеь, с чего начать".

- Трудно, трудно ужиться с мужиками, - говорил он, качая тростьь. - Я, собственно... - начал он, заикнувшись на этом слове, - приехал...

- Я знаю, - перебил Карев.

- А что?

- Хотите сказать, чтобы я не совался не в свои сани, и пообещаете наградить.

- Н-да, - протянул тот, шевеля усом, - но вы очень резко выражаетесь.

- Я говорю напрямую, - сказал Карев, - и если б был помоложе, то обязательно дал бы вам взбучку.

Помещик сузил глазки и стал прощаться.

Работник насмешливо прикусил губы и хлестал лошадь. Тарантас летел, как паровоз.

- Гони сильней, - ткнул он его ногой.

- Больше некуда гнать, - оглянулся работник, - а ежели будешь тыкаться, так я так тыкну, что ты ребер не соберешь.



ГЛАВА ТРЕТЬЯ



Стояла июльская жара. Пахло ожогом трав и сухой соломой. Колосился овес.

Мужики собраллись на сходку и порешили косить луга.

Десятские взяли общественные канаты и пошли за реку отыскивать занесенные в половодье на делянках ямы.

Они осторожно, не сминая травы, становились на раскосы и прикидывали веревку.

К вечеру у парома заскрипели с шалашами телеги и забренчали косы.

По лугу потянулись гуськом подводы и, покачиваясь, ехали за песчаную луку.

За лукой, на бугорке, считая свою выть от ямы, они скидывали, окосив траву, шалаши, уставляли их поплотней и устилали с
Страница 8 из 17 Следующая страница