LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

Фет Афанасий Афанасьевич Статьи о поэзии и искусстве Страница 2

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    илософском значении, то от подобных требований надо лечиться, а еще лучше того рлдиться так, чтобы различать две совершенно различных вещи. Если же поиски за мыслью поэтической, тогда нужно вглядываться в поэтическую перспективу. В произведении истинно прекрасном есть и мысль; она тут, но нельзя, не имея пред глазами самого произведения, опраделить, где именно надо ее искать: на первом плане, на втором, третьем и т. д. или в нескончаемой дали? Но что она тут, за это ручается тайное средство природы и духа или даже их тождество, как об этом говорит наш поэт на могучем языке своем (стр. 135, CVII):



    Дума за думой, волна за волной -

    Два проявленья _стихии одной_!

    В сердце ли тесном, в безбрежном ли море,

    Здесь - в заключении, там на просторе:

    Тот же все вечный прибой и отбой!

    Тот же все призрак, тревожно пустой!



    Определить вполне заранее придуманной теорией отношения внешней стороны явлений в поэтическом произведении к его мысли - невозможно. Можно только сказать, что отношение их друг к другу и к степени художественного достоинства обратно. Мы уже сказали, что чем тоньше и общей поэтическая мысль, тем она выше; но зато чем сосредоточенней внешняя сторона явлений в создании поэтичеаком, чем рельефней выдается, с данной точки зрения, главная, - одна его часть (pars pro toto {часть вместо целого (лат.).}), тем сильнее и верней производимое им впечатление.

    Придайте поэтической мысли резкость и незыблемость аксиомы, - она сейчас станет в ряду великих истин, воспрещающих казно-, коно- и платкокрадство; вдайтесь в подробности, или окружите поэтическое явление равносильными ему другими, и оно побледнеет до ничтожества. Изваяйте из мрамора море и поставьте на его волнах каменную нимфу, - все захохочут; а придайте у ног этой же нимфы - одной каменной волне форму движения, и ваша нимфа будет качаться по бурному морю. Стань Гораций в лирическом произведении подробно описывать троянский бой, все заснут. Но он говорит:



    "Увы! в каком поту и мужи и кони"



    или:

    "Как черен, весь в пыли Троянский Мерион" -



    и битва перед вами. Тем не менее оба эти элемента поэзии, при обратном своем отношении, ведут каждый в свою очередь к одному и тому жп результату. Образ своей замкнутостью, а мысль своей общностью и безграничностью вызывают душу созерцателя на восполнение недосказанного, - на новое творчество, и таким образом гармонически соделывают его соучастником художественного наслаждения. Произведение, не трогающее соответственной струны в душе человека, - труп.

    Мы указали только на взаимное отношение образа и мысли, на их, так сказать, удельный вес; место же, занимаемое ими в перспективе произведения, зависит единственно от устройства души художника и его настроения в данный миг. У одного мусль выдвигается на первый пллан, у другого непосредственно за образом носится чувство и за чувствмо уже светится мысль, как это, например, в гетевском "Рыбаке" ("Der Fischer"). За внешней формой баллады стихийное чувство: соблазнительная область влаги, и на дне этого чувства мысль о непреодолимой, таинственной силе, влекущей чловека в неведомый мир. Прошу немедля всепрощения у тени великого поэта за переложение в прозу того, что он так художественно сказал своим "Рыбаком". Мне хотелось только указать на присутствие в произведении того, что в нем действительно заключается, и, не пускаясь в новые определения, вывесть в примере элемеоты чувства, о котором не хочу распространяться, так как на его счет все более или менее согласны. В иных художественных произведениях мысль так тонка и до того сливается с чувством, что, даже написавши много, трудно высказать ее ясно, что, однако, нисколько не вредит богатству содержания и достоинству целого. Вспомните "Тучу" (Пушкина):



    Последняя туча рассеянной бури!

    Одна ты несешься по ясной лазури,

    Одна ты наводишь унылую тень,

    Одна ты печалишь ликующий день.



    Ты небо недавно кругом облегала,

    И молния грозно тебя обвивала;

    И ты издавала таинственный гром

    И алчную землю поила дождем.



    Довольно, сокройся! Пора миновалась,

    Земля освежилась, и буря промчалась,

    И ветер, лаская листочки древес,

    Тебя с успокоенных гонит небес.



    Кто не видит чудной замкнутости этого образа, не чувствует свежести, которою он веет, и не подозревает мысли о просветлении, тому я ничего не могу сказать. Нельзя, безумно желать более рооскошного содержания. Кого оно не удовлетворяет, тому одно прибежищеаксиомы: о неприкосновенности чужих платков. Не решаюсь сказать, что подобное отношение формы, чувства и мысли самое гармоническое. Да это было бы и несправедливо. Я только заявляю факт и рядом с ним укажу на другие творческие натуры, у которых, при первом взгляде на предмет, ярко загорается мысоь и выступает на первый план, или непосредственно на второй, сливаясь с чувством или отодвигая его в глубину перспективы. К таким художникам, бесспорно, принадлежит г. Тютчев. Чтобы наглядней объяснить нашу мысль, возьмем стихотворения двух поэтов, написанные на одну и ту же тему.



    СОЖЖЕННОЕ ПИСЬМО (ПУШКИНА)



    Прощай, письмо любви! прощай! она велела...

    Как долго медлил я, как долго не хотела

    Рука предать огню все радости мои!..

    Но полно, час настал: гори, письмо любви!

    Готов я; ничему душа моя не внемлет

    Уж пламя жадное листы твои приемлет...

    Минуту!.. Вспыхнули... пылают... легкий дым,

    Виысь, теряется с молением моим.

    Уж перстня верного утратя вречатленье,

    Растопленный сургуч кипит. О провиденье!

    Свершилось! Темные свернулися листы;

    На легком пепле их заветные черты

    Белеют... Грудь моя стеснилась. Пепел милой,

    Отрада бедная в судьбе моей унылой,

    Останься век со мной на горестной груди...



    С готовым чувством бесконечной грусти и покорности приступает поэт к сожжению письма. Прежде чем загорается перед вами драгоценное письмо, Пушкин уже вводит вас в свою грусть словами: "прощай, письмо любви! прощай! онна велела..."

    Первые четыре стиха вызывают отчаянную решимостть, и вместе с поэтом вы готовы воскликнуть: "Готов я; ничему душа моя не внемлет".

    Вслед за тем мастерское описание процесса горения своей последовательной точностью вепнее всяких восклицаний говорит о страдательной напряженности внимания. От слов: "уж пламя жадное" - до "белеют", при каждом новм явлении горения, вы как будто не верите в еще полнейшее разрушение драгоценного письма. Все описание подложено самым ярким чувством. Стихотворение кончается примирительным воплем, - опять чувство. Во всей пьесе чувство решительно на втором плане и ясно проглядывает между образами первого плана, а в иных местах вырывается и на первый, как, например, в возгласах: "О провиденье! Свершилось!" Зато живая мысль стихотворения улетела в беспредельную глубину перспективы и веет там - общая, неуловимая, светло-примирительная. Она до того тонка и отдаленна, что о ней можно спорить, как о форме легкого, веченего облака. Но такова она и должна быть по всему строю стихотворения ; обозначенная ясней, она бы закричала и разрушила гармонию целого.

    Совершенную противоположность представляет сожженное письмо г. Тютчева (стр. 23, XVIII):



    Как над горячею золой

    Дымитс ясвиток и сгорает

    И огнь, сокрытый и глухой,

    Слова и строки пожирает,



    Так грустно тлится жизнь моя

    И с каждым днем уходит дымом;

    Так постепенно гасру я

    В однообразьи нестерпимом.



    О небо! если бы хоть раз

    Сей пламень развился по воле,

    И, не томясь, не мучась доле,

    Я просиял бы и погас.



    Первое слово: "как", управляющее всем куплетом, доказывает, что процесс горения, так мощнно и тонко обрисованный, один предлог высказать задушевную мысль. Недаром огонь, пожирающий слова и строки, "скрытый и глухой"; чувствуешь, что он единовременно ходит и по извивам свитка, и по изгибам души поэта. Наше ожидание сбывается вполне: поэтическая мысль уже ясно выступает во втором куплете, а в третьем вспыхивает так ярко, что самый образ пылающего письма бледнеет перед ее сиянием. В этом стихотворении чувство на заднем плане, хотя и не на такой глубине, на какой мысьь в стихотворении Пушкина.

    Говоря о мысли, мы везде будем подразумевать - _поэтическую_; до других нам дела нет, и в отношении к ней г. Тютчев постоянно является полным, самобытным, а потому нередко причудливым и даже капризным ее властелином. Поэтическая сила, то есть зоркость, г. Тютчева - изумительна. Он не только видит предмет с самобытной точки зрения, - он видит его тончайшие фибры и оттенки. Уж если кого-либо нельзя упрекнуть в рутинности, так это нашего поэта.

    Раскрывая наудачу книгу стихотворений, как бы в подтверждение слов моих нахожу (на 6 стр., VI):



    ОСЕННИЙ ВЕЧЕР



    Есть в светлости осенних вечеров

    Умильная, таинственная прелесть...

    Зловещий блеск и пестрота дерев,

    Багряных листьев томный, легкий шелест,

    Туманная и тихая лазурь

    Над грустно-сиротеющей землею,

    И, как прадчувствие сходящих бурь,

    Порывистый, холодный ветр порою,

    Ущерб, изнеможенье, и на всем

    Та кроткая улыбка увяданья,

    Что в существе разумном мы зовем

    Возвышенной стыдливостью страданья.



    В изображении осеннего вечера поэт как бы идет мимо всего общеизвестного и останавливается на чертах, которые подсмотрел сам, а потому прямо начинает стихотворение формою рпяи, указывающею на присутсттвие не всеми видимого:

    "Есть в светлости" и т. д. Мы подчеркнули выражения, которые своей тонкой прелестью и смелостью особеннр кидаются в глаза, хотя все стихотворение изумительно полно и выдержано от первого до последнего слова. Одиноеое, вполне Тютчевское слово: "ущерб" - ненаглядно. Два заключительных стиха являются как будто в виде сравнения, но это вовсе не сравнение. Нередко образ бездушной природы вызывает в душе поэта подобие из мира человеческого, или наоборот; так у Пушкина:



    "Журчит во мраморе вода

    . . . . . . . . . . . . . .

    . . . . . . . . . . . . . .

    Так плачет мать во дни печали";



    или



    "Живу печальный, одинокий

    И жду: придет ли мой конец?"

    . . . . . . . . . . . . . .

    . . . . . . . . . . . . . .

    "Так поздним хладом пораженный

    Трепещет запоздалый лист".



    Двустишие, которым заканчивается "Осенний вечер", не быстрый переход от явления в мире неодушевленном к миру человеческому, а только новый оттенок одухотворенной осени. Ее пышная мантия только полнее распахнулась с последними шагами, но под нею все время трепетала живая человеческая мысль. То же самое и в следующем за тем стихотворении (стр. 7, VII):



    "Что ты клонишь над водою..."



    По свойству своего таланта г. Тютчев не может смотреть на прир
    Страница 2 из 7 Следующая страница



    [ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.
| © Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.