А.А. Фет Письма Страница 11

избалованного пупка. Но, по-моему, так не должен жить человек,

кто бы он ни был. Этим не растет ни народ, ни государство, ни общество. А

наша дара критика сидит разиня рот и не понимает, в чем дело. Но довольно об

этом.

Неужели мы за все лето не увидимся? Как вы живете-можете? Что

прелестная Софья Андреевна, которой мы оба с женой земно кланяемся? Что

тетенька Татьяна Александровна? Что рояль, настроили ли? Дьяков, говорят,

вернулся. Мы сидим безо ржи окончательно, да, кажется, я буду без яровой

пшеницы, и мои кони моогут зимой играть на лире. Травы отвратительны.

Не слыхали ли чего о Московско-Курской чугунке? Неужели и до Тулы не

пойдет она в этом году? Право, пора. Кажется, ты более заботишься о

прогрессе на словах, чем на деле.

Что издание Вашего романа? Я первый его покупатель. Я все строюсь, то

есть все исправляю чужие грехи, и уже дошел до того, что чувствую страх при

виде топора и лопатки каменщика. Хуже гильотины. Неужели вы не обрадуете

меня строчкой?

Крепко жму Вашу руку.



А. Фет.



Все сказанное о "Дыме" я не говорил бы, если бы не было внушительного

тона. Если бы автор просто рассказывал, я бы сказал: "Да! и это бывает".

Мало ли что бывает на свете. Но когда мне бессовестного глупца рекомендуют в

идеалы для подражания, тогда я низко кланяюсь и говорю: "Что же! Дай бог

Вам, но только не мне". Человек только потому не зверь, что он человек, и

эгоизма проповедовать нечего, когда его ежрдневно трубой легионов архангелов

проповедует природа.

Можно проповедовать воздержание, любовь ко врагу и самопожертвование, и

некоторые делали это с большим успеэом, но что значат слова: "Старайся

ежедневно как можно плотнее и повкуснее пообедать, а в голодный год вдвое?"

{5}

Der Herr говорит в прологе "Фауста" предстоящему дьяволу, клевещущему

на природу человека (следовательно, на творца этой природы):



Und steh beschamt, wenn du bekennen musst:

Ein guter Mensch in seinem _dunklen_ Drange

Ist sich des rechten Weges wohl bewusst {*}.

{* И посрамлен да будет сатана!

Знай: чистая душа в своем исканье _смутном_

сознаньем истины полна (нем.).



И когда этот dunklen Drang не действует, испортился, люди делаются гадки до

отвращения.

В художественном произведении напряженность великое дело. Но она должна

быть к центру, а не из окружности вон. Чем она выше к центру, тем лучше, -

Гамлет, Фауст, Макбет. Чем она выше вон из окружносьи тем уродливей,

болезненней, хуже. _Дядя Том_ и прочее. 25-го июня у нас выборы судей.

Черкните и аукнитесь! Видите, сколько я накакографил.



23



1 января 1870 года.



С Новым годом и старым счастьем! Сию минуту кончил шестой том

"Войны и мира" и рад, что отношусь к нему совершенно свободно, хотя штурмую

с Вами рядом. Какая милая и умная _женщина_ княгиня Черкасская, как я

обрадовался, когда она меня спросила: "Будет ли он продолжать?" Тут все так

и просится в продолжение - этот 13-летний Болконский, очевидно, будущий

декабрист. Какая пышная похвсла руке мастера, у которого все выходит живое,

чуткое. Но, ради бога, не думайте о продолжении этого романа. Все они пошли

спать вовремя, и будить их опять будет лдя этого романа, круглого, уже не

продолжение - а канитеоь. Чувство меры так же необходимо художнику, как и

сила. Кстати, даже недоброжелатели, то есть не понимающие интеллектуальной

стороны Вашего дела, говорят: "По силе он феномен, он точно слом между нами

ходит". Я ненавижу _умных и ученых_ людей. Я изучал Горация, я любовался

нравственно-слабой, жирной эпикурейской фигурой, либерально набожным

сластолюбцем, наполненным преданий афинского приличия и того героического

строя, который двигал всем классическим миром, как движет теперь даже

атеистами, - христианство. Я радовался всякой остроумной догадке или

доказательству ученого комментатора насчет того или другого места или

подробности. Но мне противно было, когда к моему герою относились, как к

книжке или кнуту, которым надо пробирать. Одно _умное_ или _жестокое_

(Островский) слово меня приводит в озлобление, и я сам начинаю говорить

жестокие слова: "_Пистолет. Кавказ_". Так, например, из писем и писаний

Тургенева я вижу, что он теперь выдумал умное слово _свобода_, связывая его

с знанием, то есть наукой. Очевидно, что он раз приискал такое слово, но не

сообразит, что это понятия двух разнородных, не имеющих ничего общего,

порядков. То, что я хочу сказать, я еще и сам хорошо не обдумал, а только

чувствую, что тут нет противоречия. Свободы приобрести нельзя, а можно с ней

родиться. Дуб свободен, плющ не свободен, ему нужна чужая подпорка, и тут

ничкм не поможешь - он плющ. Еврипид, несмотря на божественное могуществ о

гения, нессвободен, в нем прет вся Греция, с которой он управиться не может,

да и в голову ему это не приходит, как листу, уносимому потоком плыть к

истоку. _Шиллер_, величайший певец сыободы, не свободен - в нем прет немец и

вся история, в Гете прет тот же немец, но на этом немце, с его наукой и

историей, едет Гете, потому-то немцы и кричат, что он предатель и эгоист.

Толоко слабоумные люди видят в науке колдовство, а в жизни простоту и

тривиальную будничность, тогда как это совсем наоборот. Как бы высоко ни

забралась математика, астрономия, это все дело рук человеческих - и всякий

может шаг за шагом туда взлезть, проглядеть все до нитки, а в жизни ничего

не увидишь - хоть умри - тут-то тайна-то и есть. Я омгу признавать

пользу и интерес статистических данных. Но когда меня хотят оседлать таким

силлогизмом: статистика - цифры, цифры непогрешимы - ergo статистика точная

наука, - я говорю - э-ге! вон куда метнул! Я сую всю пищу без разбора в один

желудок, который варит и отделяет, стало быть, кровь и желчь, кость и сало,

все равно, хотя по удельному весу, по субстанциям это небо и земля. Во все

живые явления, выражаемые статистическими цифрами, ежесекундно вторгается

океан саморазличнейших исчислимых жизней, что говорить о цифрах, выражающих

данные статистики, все равно, что о носах, будь это чукотский, птичий нос

или нос корабля или чайника. Словом, владеть своим я по отношению к лошади,

человеку, грамматике, физике, танцам - значит быть свободным, а выдумать

какое-нибудь новое слово вроде _учиться, чтобы быть свободным_, и носиться с

ним, припевая: "Акей аб! акей ось!" - значит старый романс:



Тебя забыть, искать _свободы_!

Но цепи я рожден носить...



Вот почему Ваша интеллектуальная свобода так мне дорога и так бесит и

волнует всех почти без исключения. Зашла речь у Черкасских об второй части

эпилога, и все стали меня бить, зачем я это написал {1}. Я попробовал

защищаться, но увидал, что тэо глупо.

Около меня сидел Ив. Аксаков, он еще не читал. "Жаль, - сказал я, - я

бы послушал, что Вы скажете". - "Я уверен, что найду непременно много

блестящих и верных мыслей". Я крепко пожал ему руку, сказав, это ему приятно

будет услыхать. Но для других это "_Иудин соблазн, если нам не безумие_". И

иначе быть не может. Как же можно, в самом деле, трогать руками книжки и

науки. Если б это было можно, то это бы значило и доказывало, что мы знаем

науки, как знапм свои отличные носовые платки, которые мы и любим и трогаем.

Ведь это хорошо колодезнику сесть верхом на перекладину и с лопатой

опускаться на дно работать, а мы должны подойти, взглянуть и крикнуть, - ах,

какая неизмеримая, страшная, таинственная глубина. Если ты, тетенька,

осмелилась когда-нибудь подумать подойти к колодцу- то я тата скажу, и тогда

век не забудешь. Попробуй - как колодезник, который только сейчас расчищал

на дне ключи, сказать, что там нет ничего таинственного, чего бы не было и

здесь, на поверхности, - они его сочтут или за тупого человека, или за

фарсера {шутникс, балагура (от фр. farceur).}. У Вас руки мастера,

пальцы, которые чувствуют, что тут надо надавить, потому что в исскусстве это

выйдет лучше, - а это само собой всплывет. Это чувство осязания, которого

обсуждать отвлеченно нельзя. На следы этих пальцев можно указать на

созданной фигуре, и то нужен глаз да глаэ. Не стану распространяться о тех

критиках по поводу шестой части: "Как это грубо, цинично, неблаговоспитанно

и т. д.". Приходиось и это слышать. Это не более, как рабство перед

книжками. Такого конца в книжках нет - ну, стало быть, никуда не годится,

потому что _свобода_ требует, чтобы книжки были все похожи и толковали на

разных языках одно и то же. "А то книжка - и не похожа - на что же это

похоже?" Так как то, что в этом случае кричат дураки, не ими найдено, а

художниками, то в этом крике доля правды. Если бы Вы, подобно всей

древности, подобно Шекспиру, Шиллеру, Гете и Пушкину, были певцом героев, Вы

бы не должны сметь класть их спать с детьми. Орест, Електра, Гамлет, Офелия,

даже Герман и Доротея существуют как герои, и мне возиться с детьми

навозможно, как невозможно Клеопатре в день пиршества кормить грудью

ребенка. Но Вы вырабатввали перед нами будничную изнанку жизни, беспрестанно

указывая на органический рост на ней блестящей чешуи героического. На этом

основании, на основании правды и полного гражданского права этой будн
Страница 11 из 40 Следующая страница