А.А. Фет Письма Страница 25

вначале сила.

Но вмиг, как собралась писать рука моя,

Предчувствую, что все не кончу этим я.

Вдруг вижу свет! Мне дух глаза открыл,

И я пишу: Вначале подвиг был {1}.



Нарочно в ответ на Ваши последние любезные строки выписываю отрывок из

труда, который всего меня в настоящую минуту поглощает и который мне теперьь

ужасно дорог, это такое богатство и разнообразие, что борьба трудна. Но

надеюсь совладеть хоть удовлетворительно.

Мы со Страховым сошлись в одной мысли или, лучше, чувстве - мысли тут

мало. Мысль эта следующая: все дело между людьми не в убеждениях, а в

отношениях.

Не ленись доказывать этого 10 000 примеров различных семейных, любовных

и иных отношений. Двуглавый орел нередко крепче одноглавого. Мы с ним дошли

до возможности, не обижая другого, выражать свои мысли, и я, не заикаясь,

готов ему сказать, что он более черепаха, чем Ахиллес быстроногий. Все жду

книги, и уже тошно, а он все колдует.

Так он ест, пьет, раскладывает пасьянс, гуляет, - словом, его герб -

черепаха. Это раздражительное качество не мешает ему быть милейшим

человеком.

Теперь он возится с каким-то недугом, не решается быть у Вас к

Рождеству, тогда как я думаю быть у Вас около 24-го. Но до той поры я еще

буду писать Вам и определю с точностью день и час. С часу на час ожидаю 10

кровных жеребных маток из Тамбова. Как-то их Господь донесет по этой дороге.

Сердце не камень - купил, и это все ничего не значит.

Послезавтра день моего 60-летия. Если жизнь положительная борьба и

_победа над небытием, то можно поздравить того, кто 60 лет побеждает то,

перед чем другие как мухи падают с первого дня. Если же время наше

представление - то не о чем говорить. Тем не менее в это представляемое

время просим с женой передать наши приветствия графине Софье Андреевне, а я

прошу не сердиться, что с обычным долгим мараньем отнимаю Ваше дорогое

время. Будьте здоровы. Я все покашливаю, точно под влиянием лихорадки, хотя

никуда не выхожу, - а в доме всюду - Италия, если не Африка.



Ваш А. Шеншин.



47



7 июня .

Московско-Курской ж. д.,

станция Коренная Пустынь.



Дорогой граф!



Люди друг к другу зависть питают;

Я же, напротив,

Только завидую звездам прекрасным,

Только их мнение знать бы хотел {1}.



Потому что они все видят и глаза у них не болят, как мои, которые не

дают заниматься.

Я сейчас только подумал, что нашего брата, белоручку, только тогда

можно назвать счастливым и, пожалуй, хорошим, если он никому не приносил

своей деятельносрью положительного вреда. А много ли таких? Когда сидишь с

древними, как я в настоящее время, да оглянешься на наш век, то разве можно

назвать это смешным и глупым словом прогресс. У тех, как у Горация, у

Ювенала, сзади отечество, то есть Рим и целая твердая философия, вл имя

которых они ратуют, а при мне гвардейский офицер Ниппа, сын корпусного

командира, звал и вызвал из госпиталя другого товарища к девкам прививать

оспу, то есть их же сифилис.

Спрашивается, на какой, не скажу нравственной, а умственной высоте эти

люди?

Не проходит дня, чтобы мы (совершенно одинокие и не скучающие ни на

миг) с женою не вспоминали Вас. Вы сидите, сидите, ломаете себя всеми

зависящими от человека средствами (я все это хорошо понимаю), да вдруг Ваша

целостная, могучая природа художника и хлынет из Вас, как из напруженного

меха . К таким могучим прорывам, бесспорно, принадлежит Ваша, помните при

прощании на народе: "Тем хуже, что бывают, один сукинее другого".

"Сукинее?!" Да ведь это поэма, получше "Мертвых душ".

Во-первых, потому что это глубокая психологическая правда, а во-вторых,

потому что это инстинктивное, а потому незаменимо высокое знание русского

языка, который второпях вместо сукиносынее говорил сукинее. Кстати или

некстати вот Вам argumemum ad hominem {"доказательство" через обращение к

чувству собеседника (лат.).} против Ваших нападков на бедную поэзию, или

стихоплетство, на которое я первый теперь готов плевать, так как за него

берутся один сукинее другого. Но ведь и проза не избегает этой участи.

Я почти не выхожу на воздух, но потек фаэтон, и я до сих пор мучаюсь

остановить течь. Выхожу на балкон и слышу голоса женские, которые сейчас не

признпл пением, а голосьбой. Схожу к низу, где дорога уже открывается

глазам, и вижу огромную толпу, собравшуюся на дороге, и багущих через мост

баб и ребят, чтобы еще увеличить толпу. Так как бабы ничего не делают, а

только неподвижно вопят, то я догадался, что что-нибудь случилось, требующее

помощи. Я подошел к плотникам, делавшим решетку, и спросил: "Что случилось?"

- "Лошадь малого стерла". Мужик поехал с пустой бочкой через мост; у него

лопнул веревочный шкворень или от сотрясенья бочка съехала под задние ноги

лошади, и та понесла трепать и волокла умжика долго по земле. Теперь ему,

очень пострадавшему, уже лучше. Переломов не было. Вопрос в том, почему я

узнал, не видавши, что это не крик боли, а сострадания, потому что для

выражения сострадания бабами (хотя говорят, мужик голосит, но тут это просто

значит плачет) есть заветный рифм музыкальный, едва ли не общий для всей

России. Ему с 7 лет научается девочка, равно как и рифму подходящих к нему

слов - ибо нельзя голосить прозу. Я в первый раз, и то подумав об аргументе

против Вас, обратил внимание на этот рифм и нашел, что этот рифм старых

былин "Во стольном граде во Киеве", а тут



Голубчик мой батюшка,

Голубчик мой матушка,

Головушка моя грешная,

Головушка моя горькая

и т. д.



Следовательно, нельзя даже быть настоящей русской бабой, не

пропитавшись с младенчества рифмическими законами, дающими возможность петь

не только преемствеоные стихи, но и безошибочно их импровизировать, чем

отличаются мастерицы голосить, и большей частью очень хорошо.

Ювенала для перевода осталось 25 стихоов, которые надпюсь сегодня

кончить. Это один из самых трудных авторов. У меня, кроме немцев, в руках

француз Dusaule, и тут разница между немцами и французами бьет в глаза. У

немцев все вокабулы большей частью переведены верно, но без латинского

текста ничего понять невозможно. У француза все совершенно понятно и ясно,

но зато, несмотря на очевидное, по примечаниям и ссылкам на объяснителей,

хорошее знакомство с текстом, все до такой степени неверно букве и так все

опошлено (перевод в прозе) поганой академической стилистикой с округлением

фраз, что выходит какая-то прозаическая тряпка, которую изжевала корова.

Перевод должен быть верен и ясен, как, например, у Лютера. Утешаюсь мыслью,

что в моем, несмотря на бууквальную верность, никто не спросит, что же это

значит по-русски. Древних, отделенных от нсс тысячелетиями, нельзя читать,

как повести Григоровича, от зубной боли. Они далеко не были такими

борзописцами, а старались в одной строке сказать, что теперь хватит на томы.

Еще нужно писать предисловие, то есть исправить, затем жизнь - и море

примечаний.

Боюсь, что мои строчки придут в самое озабоченное время, по случаю

положения графини. Надо надеяться, что по примеру прошлого все будет

обстоять благополучно.

Пишу вовсе не для того, чтобы выторговывать от Вас ответа, а только

потому, что приятно говорить тому, который нас понимает, а таких, увы! очень

мало. Теперь будьте, главное, здоровы и, боже избави, не страдайте глазами,

как я. Это ужасно, не за глаза, а за дух. Смерти я нимало не боюсь. Милости

просим, хоть сейчас, а слепоты ужасаюсь.

Неизменно Вас высокоуважающий и старый



А. Шеншин-Фет.



Жена просит присоединить ее уседные приветствия Вашим дамам и Вам.





С. А. ТОЛСТОЙ

48



Московско-Курской ж. д.

станция Коренная Пустынь. 9 апреля 1886 г.



Дорогая графиня!

Из Филаретовского Катехизиса {1} я помню фразу: "Имя Божие святится в

нас и чрез нас". Эта фраза всплыла в моей памяти, когда я обратился к Вам с

этими строками. Независимо от удовольствия хотя на письме явиться ординарцем

при Вашей прелестной особе... (Я очень хорошо помню то брюзгливое выражение,

с каким Вы отзывались о старичках селадонах; но ведь я не старик, я дух, а

какой? старый или молодой? судить не мне.) Пишу Вам на основании той фразы

из Катехизиса, ибо уверен, что то, что святится чрез Вас и чем в настоящую

минуту я полон через край, чему настоящие строки служат подтверждением, ни в

ком так ясно, так полно и непосредственно не святится, как все-таки в Вас.

Конечно, Вы поймете, что мне бы всего ближе было обратиться к

непосредственному источнику моей радости; но во-первых, наша радост не

отвечает на письма, а во-вторых, никаким убеждениям в угоду я не имею повода

говорить протви своих, которых я никому не навязываю, згая, что это

бесполезно. Убеждения не занимают, а наживают. - Теперь позвольте

поблагодарить Вас за нас обоих за дорогой подарок. Опечатков, к Вашей чести,

очень мало {2}. Каждый вечер я раскладываю пасьянс, Марья Петровна вяжет

платок Пенелопы, а Анна Андреевна читает нам вслух. Я не только не могу сам

много читать таких вещей подряд, но даже не могу слушать более часу или
Страница 25 из 40 Следующая страница