А.А. Фет Письма Страница 3

но

не в состоянии понять меня, и я за это на тебя не в претензии, потому что ты

еще не дошел до тех моментов, до которых я и морально и физически дошел, да

и не дай бог тебе приобретать подобной опытности. Если меня, что называется,

не задрать, то я никогда не пускаюсь в рассуждения - потому что не понимаю

ничего ровно - и точпо так же почти, как ты постигаешь непосредственным

чувством, что на земле не стоит хлопот чего-либо добиваться и что все это

ровно ни к чему не ведет, - понимаю, что ты едва ли не прав, в этом

отношении, но в то же время не могу выбросить из рук последнюю доску надежды

и отдать жизнь без борьбы, хотя бы эта борьба была мучительнее самой смерти.

Вот почему я жажду видеть тебя в сентябре - на этот раз уже не столько для

себя, как для тебя. Поверь мне, что видеть на земле поганой человека - есть

вещь отрадная, и только потому-то я и нахожу отраду теперь писать к тебе.



22 апреля.



Прошу у тебя прощения, что так долго не принимался за это письмо, но ты

бы должен благодарить меня за чувство, по которому у меня не поднялась рука

продолжать эти строки. Бывал недавно "там" и говорил, что не пишу до сих пор

Борисову по той причине, что мне жаль исписывать лист и тем самым отнимать у

себя же самого возможность беседовать с человеком, которому я могу,

во-первых, ввериться, а во-вторых, который принимает во мне участие. Мне

сказаши, что знают обо мне, что грустно, что человек находится в таком

бедном уединенном состоянии. Друг Ваня! к чему нам много разглагольствовать.

Мы, кажется, понимаем друг друга, и если перебрасываемся речами, так это так

- душе легче, а пособить, черт его знает - придется ли или нет. Человек в

подобном состоянии достигает в известном роде высшей степени своего

развития, он добр, благороден - тонок. Но в приложении к жизни мы (по

крайней мере, я в этом за себя соглашаюсь) оба дурмки. Ты со своим

насилованием поироды - к идеализму, а я, наоборот, с насилованием идеализма

к жизни пошлой. Проживши собачий век, по словам твоим, я до сих пор все, как

Сизиф, тащу камень счастия на гору, хотя он уже бесконечные разы вырывался

из рук моих у самой вершины благополучия. Что же тут делать, моя милая.

Деревни у меня нет, ничего прочего такого, а без сюртука ходить не

велят, хотя бы и хотел. А чем я виноват, что по долговременному опыту вижу,

из каких глупых элементов слагается вся жизнь: дай мне нахимовскую коляску и

орловских лошадей четверку, а я все-таки знаю, что если не будет к этому не

только хомутов, но даже вожжей, то все-таки нлеьзя ехать, и это ни к чему не

служит; а с другой стороны, знаю и то - сегодня я у тебя буду есть в

Фатьяновке желе, бланманже и проч., и завтра, и послезавтра - прекрасно, как

бы на этом не основать жизни - хотя на службе, положим; а завтра ты мне

скажешь: нет, брат, полно тебе жить у меня, поживи-ко сам - а мне и

придется, не спросивши даже "да где ж?", отретироваться подобру-поздорову, а

если тут еще посмотрят на меня глаза благородные, красноречиво-безмолвные,

которые видят, что я тут не виноват, то плохо



28 апреля.



Прости меня, Ваня! Еще отсрочил писать. Но ты меня просишь не потому,

что ты: "Ах ты, мати моя!", но оттого, что ты - "добродетельная!". Я хочу,

писавши к тебе, насладиться - а этого мне все время не давали в прекрасной

моей должности. И теперь спешу поскорей окончить и завтра же отправить

письмо. Что бы тебе была за радость в моих письмах, еали бы они не были

следствием душевного порыва - увлечения отрадного и вместе необходимого.

Сегодня я оттуда - мы часто беседуем о тебе, есть ещще одно существо, которое

принимает в тебе участие. Это уж я проводник этой искры. Повторяю тебе

т ысячу раз: "Я создан дураком - был, есть и буду, я теперь рад, что и ты

попал в число их, и поэтому знаю, что подобные послания, как мы пишем друг

другу, ровно ни к чему не ведут; а между тем, по крайней мере, хоть душу

отведешь. Да, кстати, оба творх последних письма получил дорогою и на первое

отвечаю - пришлю при первом бытии моем на какой-либо почте, следовательнг, в

городн; а на последнее предложение - лежать за меня больным, говорю, что ты

чисто в госпиталь готов. Скажу тебе одно: желаю сильно поскорей с тобой

видеться и потолковать - тогда-то, может быть, я вобью в поганую башку твою

толк, а уж если не успею в этом, то уж не знаю. Никому не жалуюсь ни на что;

еще люди, вопреки всем доводам, считают меня чем-то вроде Креза, но тебе не

могу не сказать: друг, посмотри на всю мою ложную, труженическую,

безотрадную жизнь и скажи мне - что же это такое? за что? и для чег? Да

куда же деваться? Жди моего приезда - так, как я жду свидания с тобой - если

ничего не сделаешь, так, по крайней мере, погорюем вместе. Не слыхать ли

чего про брата Васю, где он и что он. Что Любинькина свадьба? что они молчат

аки рыбы? Кончивши и отправивши это письмо, начну к тебе другое послание:

знаешь - ночью, когда не спится, и черт знает какая галиматья проезжает

справа по одному по воображению. Вот для каких минут берегу я отраду писать

к тебе и вот почему так долго не получал ты моих писем. Прощай, до

следующего письма. Я знаю, что если бы ты сам не был дураком, то хохотал бы

от души над этим дурацким письмом, которого я даже не имею духу и желания

перечитывать. Заметь, шут ты этакой, заметь этот забавный психологический

факт: я сказал тебе "прощай" на полоовине страницы, а все рука невольно тянет

- исписать и этои полулист, как будто совесть будет покойней. Не _каркаю_

тебе ничего. Разве прокаркать песенку, пропетую мною весне:



"Когда опять по камням заиграет

Алмазами сверкающий ручей,

И вновь душа невольно вспоминает

Невнятный смысл умолкнувших речей,

Когда, пригрет приветными лучами,

На волю рвется благовонный лист

И лик небес, усеянный звездами,

Так безмятежно, так лазурно чист,

Не говори: -"я плачу, я страдаю";

Что сердце близко, взору далеко -

Скажи: "хвала! я сердцем понимаю,

Я чувствую душою глубоко".



А. Фет.



Пиши скорей, мой попугай фатьяновский.



6



Елисаветградка. 1849

Мая 18-го дня.



Любезный друг Иван Петрович!

Зачем не могу я хотя один день побеседовать с тобою и передать тебе

хотя самое необходимое - для составления в уме твоем тех же самых образов,

которые развились в последнее время в моем. Зная приблизительно жизнь мою,

ты, как благоразумный и добрый человек (первому я менее доверяю, чем второму

- ты сам знаешь, в каком отношении!), будь моим, хотя самым строгим - но, по

крайней мере, человеколюбивым судьею. Ты почти знаешь все мои домашние

отношения - но прошу тебя, не увлекайся ничем и подумай здраво - а потом

скажи мне хотя "дурака", и на том спасибо, моя милая. Итак, про домашнее ни

слова - ты его почти знаешь. Дело вот в чем: я встретил девушку -

прекрасного дома и образования - я не искал ее - она меня; но - судьба, и мы

узнали, что были бы очень счастливы после разных житейских бурь, если бы

могли жить мирно, без всяких претензий на что-либо; это мы сказали друг

другу, но для этого надобно - как-либо и где-либо! Мои средства тебе

известны - она ничего тоже не имеет. Я получил место полкового адъютанта.

Что касается лично до меня, то я никого никогда ничем утруждать бы не стал -

лично я Крез; но согласись, что все мои пожертвования, труды и разные

разности имели какую-либо цель. Я представил этому благородному существу

все, на что другие никогда не хотели даже обратить своего эгоистического

взгляда; и она, понимая и сочувствуя моим незаслуженным страданиям, -

протягивает руку; следовательно- какая бы дошжна была быть пустая работа:

добиваться с утратою невозвратимой жизни того, что для меня теперь даже не

нужно. Но как жить, куда обратиться - нитко не поможет не только делом, но и

добрым словом.

Обращаюсь к тебе: может быть, я буду на походе, когда ты получишь мое

письмо - может, мне не суждено более видеть тебя, кто знает. Вот тебе мое

завещание: делай как знаешь и как можешь. Брат Вася - негодующий на мое

молчание - тогда как он пишет, что будет в июне домой, и которого адрес мне

неизвестен - может в самом деле скоро прибыть к вам. Покажи ему это письмо и

скажи ему следующее: он хотел для меня сделать многое, я в это не вхожу, это

его дело - отделить его, чего, конечно, не будет; но, зная брата, я уверен,

что он в деревне не усидит, а если бы он, приблизительно сообразившись с

доходом его части, отдал мне ее на поселение, положивши мне хотя 1 1/2

тысячи, которые без глаз пропадут даром, то я, наверное, бросил бы шататься

черт знает где и нашел бы себе, может быть, покой. А до тех пор я, бывши

адъютантом, тянул бы как-нибудь - если только мы вернемся в Крылов - без

этого все прахом идет. Не знаю, какое он будет получать содержание от

батюшки, не знаю состояния Любеньки, не знаю хорошо этих людей, т. е. Алекс.

Никит. - но они оба, т. е. брат и сестра, меня любят, и если мне можно на

кого надеяться, так это на них. Если б, говорю тебе, по приходе в Крылов и

утвердившись на незыблемом основании на моем месте (потому что

субалтерн-офицеру пдообная штука невозможна) - и нако
Страница 3 из 40 Следующая страница