LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

А.А. Фет Письма Страница 35

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    минуту всяким хламом кислых дел, я бы

    не знал, с чего начать мне это письмо, если бы твой чин настоящего

    прирожденногг поэта не гарантировал мне чуткого понимания моих речей по

    первому слову. Напрасно напоминать тебе наши постоянные дружеские, или,

    лучше сказать,-братские, отношения в течение сорока лет; напрасно говорить,

    что ты один из четырех челловек, которым я в жизни говорил "ты"; {1} напрасно

    говорить, что я никогда ни на минуту не переставал ценить тебя как человека

    и ставить в излюбленных мною стихотворениях рядом с Лермонтовым и Тютчевям.

    С подобными чувствами в груди я не мог, не изменяя себе, идти по-прежнему к

    тебе навстречу с братскими объятиями, держа в руках (уцелевшее у меня)

    письмо Тургенева со словами: "Полонский пишет..." {2} Боже! подумал я, -

    зачем Полонскому, так незаслуженно с моей стороны, понадобилось разорвать

    мое двадцатипятилетнее с Тургеневым братстсо?

    На днях Ник. Ник. Страхов передал мне с твоих слов, что, напротив,

    Тургенев воспользовался твоим именем, чтобы приписать ему эту гнусную

    сплетню {3}. Будь Тургенев жив и здоров, я бы не затруднился вывести его

    перед ним же самим на чистую воду. Но теперь мне остается только пожалеть о

    моем доверии к его словам и попросить у тебя великодушного прощения за

    утраченные мною, вне наших дружеских сношений, годы.

    Надеюсь, что к тебе, идеально чистому, я снова могу подойти вполне

    чистым.

    Прилагаю ппи сем только что вышедшую из печати первую часть "Энеиды", а

    на днях вышлю и третий выпуск "Вечерних Огней", еще не вышедших из

    типографии.

    Сердечно жалею, что судьба не дозволила мне в последний приезд мой в

    Петербург обнять тебя и поцеловать руку твоей жены, которой прошу напоомнить

    обо мне так часто пользовавшемся ее радушным гостеприимством.

    Полуслепой, я лично избегаю всякой письменности. А теперь будьте

    зодровы и встречайте весело Новый год.



    Твой старый и неизменно любящий тебя

    А. Шеншин.



    Мой адрес всегда в заголовках писем. Фет существует только в литературе.



    75



    1 января 1888 г.



    Дорогой дружище

    Яков Петрович.

    Спасибо тебе, что ты раз навсегда развязал мою душу от постоянно

    угнетавшей ее обузы. Жрецу муз прежде всех следует помнить слова: "если

    несешь дар к алтарю, и брат твой имеет нечто на тебя, то иди примирись с

    братом твоим..." Без примирения этого, по чужой вине возникшего чувства я не

    дерзал с пятном в груди обнимать в тебе безукоризненно чистого поэта. Но

    свергнем раз навсегда с Тарпейской скалы {1} это печальное и преступное

    недоразумение. Конечно, в день появления третьего выпуска "Вечерних Огней"

    книжка будет отправлена по твоему адресу.

    Страхов, пожалуй, смолчит кстати, но лгать не станет. Спроси его, с

    каким постоянным упоением я читаю твои стихи вперемежку с тютчевскими.

    Высшей похвалы я не знаю в своем лексиконе.

    Увы, ты не знаешь, что я всегда уезжаю первого марта в деревню, а в

    этом году еще и с усиленными побудиительными причинами. Понимаю, до какой

    степени будничные заботы терзают нашего брата, и самое ядовитое то, что они

    как бы возрастают с приближением беспомощной старости, которая имела бы

    право рассчитывать на спокойствие, купленное тяжкими жизненными трудами.

    "Ниву" я получаю; тем не менее жена моя приветствует тебя, жаждет

    пьлучить оттиск, в котором все будет собрано вместе, а не разбросано по

    разным нумерам.

    В настоящую минуту никак не могу справиться с печатанием "Энеиды",

    исправлением перевода Проперция и т. далее.

    По болезни глаз ищу спасения в перелистывании собственной жизни, нимало

    не заботясь о времени появления автобиографии, которая, быть может, появится

    после моей смерти, если не погибнет.

    Вот те пути, которыми я, как ты увдиишь из небольшого предисловия к

    "Вечерним Огням", стараюсь по возможности ускользнуть из мучительных когтей

    будничной жизни. Счастлив человек, спартански воспитавший сына, которого он,

    при упадке собственных сил, может на место свое подсунуть под эти когти,

    чтобы иметь возможность самому в теплом углу глотать готовую кашу. Но мне -

    не только бездетному, но и бесплемянничному {2} - такой благодати не

    суждено, и приходится, как бракованной кляче, пасть на кругу топчака,

    который она ворочала своими ногами. Конечно, было бы отрадно проверить

    собственными глазами, насколько ты в настоящую минуту похож на

    иллюстрированные и фотографические свои портреты. Но я счастлив, что после

    долгого времени нахожу тебя таким же милым и духовно прекрасным, каким знал

    тебя с отрочества.

    Пожалуйста, повергни меня к ногам твоей прекрасной жены и передай ей,

    что я иначе не вспоминаю вашу чету, как в небольшой столовой, где мы весело

    обедаем втроем, и я, преисполненный благ земных, вечером отпиваюсь в твоем

    кабинете медом. По старой привычке так и хочется бранить тебя. Конечно, все

    вы, друзья мои, вольны делать что угодно, но не принимай Сальери так к

    сердцу легкомыслия Моцарта, не было бы самой ипесы Пушкина. "Ты, Моцарт, бог

    и сам того не знаешь. Я знаю, я".

    Мне так и хочется вместо Моцарт - поставить Яков. Я умолчу, когда

    лоханно скорбные поэты напишут, "и мне чудится, будто скамейка стоит" или

    "за окном только вишня одна, да и та за морозным стеклом не видна, и, быть

    может, погибла давно".

    Что же ты, любезный дружище, нашел в Надсоне? {3} Какие скорби в твоем

    бессмертном "Кузнечике" {4}, за который хватается и живопись и музыка. В

    семье Толстых до сих пор хранится мое письмо, в котором я при появлении

    "Детства" и "Отрочества" предсказывал Толстому его славу. Но слава эта, так

    сказать, находилась под спудом для большинства, пока он не понес своей

    околесицы. И вот он стал всемирной славой. Положим, такова толпа: но вопрос

    в том, следует ли нам держаться: "и качается послушно зыбкая доска" - и

    говорить на приглашение толпы: _и блоходарю вас_, или подлаживаться под

    общий волчий вой.

    Не желая опоздать в ящик, кончаю и заочно обнимаю тебя с обычным мне

    братским радушием.



    Твой старый и неизменный

    А. Шеншин.



    76



    23 января 1888.



    Исконный и дорогой дружище

    Яков Петрович.

    На лестное и поэтически мощное письмо твое я мог бы отвечать:



    "Как сохранить мне образ тот,

    Что придан мне душой твоею".



    Люди все живут иллюзиями, а наша браття, поэты, до такой степени, что

    хоть святых вон понеси; хотя в том беда не велика, так как в нашем деле

    истинная чепуха и есть истинная правда. Как жаль, что я не могу, по старине,

    посидеть с тобою и передать тебе на словах мое мировоззрение, о котором

    писать пришлось бы слишком много. В философии я признаю и даже высоко ценю

    отвлеченности, но в жизни я стараюсь укусить их за ляжку. Я понимаю, что

    когда мне дадут денег - это добро, а когда их дадут пьянице - это зло; когда

    мне перебьют палкою нос - это зло, а когда перебьют его бешеной собаке - это

    добро, хотя действие и результаты одни и те же. Но чтобы не сбиться ответами

    на твои вопросы, отвечу по порядку. Не будем младенчествовать и

    малодушничать. Если нас с тобою зудит блоха известности, то ты можешь на

    этот счет быть совершенно покойным; нужно, чтобы какие-нибудь китайцы пришли

    и окончательно стерли русскую речь с лица земли, но вне этого приема никакая

    сила не может отнять у тебя того высокого места, на которое твой талант

    вознес тебя. Я, по крайней мере, на этот счет никогда не тревожусь.

    В своих переводах я постоянно смотрю на себя, как на ковер, по которому

    в новый язык въезжает триумфальная колесница оригинала, которого я улучшать

    - ни-ни. В "Рыбаке" стих кончается - "как есть", потому что у Гете он

    кончается: "Wie du bist" {каков ты есть (нем.).}, буквальную передачу

    которого я считал величайшею удачей. За "кованую нить" - не стою, не имея

    под рукою оригинала, а "горния ножницы" - опечатка, в числе двух,, отмеченных

    в конце книги, вкравшихся в "Гарц" {1}, которого я, к сожалению, не прочел,

    они не горния, а горькие - bittre. Что касается до других моих неряшеств, то

    приписываю их главным образом недосмотрам дорогого Николая Николаевича

    Страхова, без проверки которого ничего не печатаю. И римляне и русские все

    дорогое, светлое охотно называют золотым, и я бы мог, обнимая тебя, не

    раздражая Греча {2} или Востокова {3}, воскликнуть: золотой мой, вовсе не

    желая этим сказать, что ты через огонь вызолочен, или с помощью

    гальванопластики. Буду с нетерпением ждать обещанного сихотворения. Лук

    каждый раз при спуске тетивы старается разорвать ее, хотя в этом и не

    успевает, к радости стрелка; но эпитет разрывчатый, по отношению к нему,

    весьма живописен; хотя я вообще не люблю произведений варварских народов,

    среди которых одно из самых диких мест занимают словене. То ли дело:



    "Дам я волнам покачать себя,

    Прежде чем в ночь улететь".



    Это священная прелесть. Не стать же мне тебя хвалить за мастерство

    стихов. Говорится: "старая кобыла борозды не портит". Еще бы нам с тобою

    радоваться, что мы уж начинаем дыбочки стоять. Такими дыбочками полны все

    журналы. Ну, и бог с ними. Если бы я не считал тебя одним из самых крупных,

    искренних, а потому и грациозных лириков на земном ш
    Страница 35 из 40 Следующая страница



    [ 25 ] [ 26 ] [ 27 ] [ 28 ] [ 29 ] [ 30 ] [ 31 ] [ 32 ] [ 33 ] [ 34 ] [ 35 ] [ 36 ] [ 37 ] [ 38 ] [ 39 ] [ 40 ]
    [ 1 - 10] [ 10 - 20] [ 20 - 30] [ 30 - 40]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.
| © Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.