А.А. Фет Письма Страница 36

аре, поправдивее, напр.,

Гейне, то, конечно, не дорожил бы так тобою как поэтом. Конечно, пишу тебе с

глазу на глаз, чудак к чудаку, и поэтому нимало не стесняюсь в моих

выражениях. Я никому не уступлю в безграничном изумлении перед могущством

таланта Льва Толстого; но это нисколько не мешает мне с величайшим

сожалением видет, что он зашел в терния каких-то полезных нравоучений,

спасительных для человечества. История человечества представляет целый ряд

примеров, что наставления приводили людей только к безобразным безумствам и

плачевному изуверству, но не было примера, чтобы слово, не поддерживаемое

суковатою палкой, благодетельно подействовало на людей, а об области

искусства я уже и не говорю. Философия целый век бьется, напрасно отыскивая

смысл в жизни, но его - тю-тю; а поэзия есть воспроизведение жизни, и потому

художественное произведение, в котором есть смысл, для меня не существует.

Пойди-ка добейся смыслу в "Илиаде" или в "Гамлете". Все перебиты и

переколочены на всевозможные лады - вот и весь смысл. Зачем какой-нибудь

Илья Муромец ни с того ни с сего порет белу грудь свой жены. Он этого мне

не сказал, да и сам, вероятно, этого не знает, как и подобает святорусскому

богатырю. "Таков, Фелица, я развратен", и ты, наверное, дорогой мой Яков

Петрович, не" осудишь меня за мою неспособность понимать произведения, в

которых действуют тени теней. Если ты укажешь мне на пушкинские сказки, то в

них везде реальные герои, и, кроме того, они постоянно освещены тем

волшебным фонарем юмора, которым ты так дивно, с первой строки до последней,

озарил своего "Кузнечика".

Разболтавшись с тобою, я было и забыл сказать правду о легендп про

Толстого. Два года тому назад Толстой, находящийся постоянно в поисках за

сущностью жизни, целую зиму шпл сапоги, и однажды умолил меня, чтобы я

дозволил емму снять мерку. В один прекрасный вечер затем к нашему вечернему

чаю он принес мне пару превосходных ботинок, сказавши только, что к нему

ходит мастер, который обрезает рант, так как Толстой не доверяет своей руке

при этой операции, при которой так легко подрезать кожу, что нередко делают

и опытные сапожники.

"Вот, - справедливо заметил он, - Эппле берет за пару таких ботинок 15

рубл., а они стоят себе всего 5 р., а если хотите дать рубль мастеру,

который обрезал рант, то это стоит 6 р." - каковые и получил с меня. Вот,

как я полагаю, источник того запоздалого и нелепого слуха, который бродит в

народе. Предупреждаю тебя, что будешь или не будешь ты мне писать, я тем не

менее, когда мне захочется напомнить тебе о моем братском к тебе чувстве,

буду писать тебе, а в настоящее время с обычной болью в глазах и с

отвратительной одышкой прошу тебя передать твоей супруге мой усерднейший

поклон и верить неизменной симпатии



твоего

старого

А. Шеншина.



77



10 марта 1888.



Дорогой и милый моему сердцу

Яков Петрович,

еще с детства, глотая бутерброд в школе, я норовил приберечь конец с

более толстым маслом под последок, и всю жизнь держусь этого правила; и хотя

все продолжаю жевать всухомятку, зато соблазнительное масло постоянно

мелькает передо мною вместо оголенного ломтя. Точно тмк же поступлю и на

этот раз в письме к тебе, то есть если бы я дозволил себе быть тем

необузданным, какии я в сущности, то начал бы с того, что разбранил бы тебя

на обе корки за нелепое предположение и оговорки. Но не делаю это только

потому, что сужу сам по себе. Я так дорожу нашей новой, но по старине

дружественной встречей, что и мне, пожалуй, могут мерещиться всякого рода

возникающие между нами недоразумения. Но мои отношения к тебе таковы, что

мне легче сказать тебе, что ты ошибаешься, чем пускаться в экскузации, и

поэтому брани меня впредь сколько хочешь, но не выдумывай никаких нелепых

извинений. Переворачиваю бутерброд масляным концом. Как нарочно, вместе с

твоим письмом принесли мне и мартовскую книжку "Русск. вестника", и я только

затрудняюсь сказать, кто из вас лучше: Яков ли Петрович, творец прекрасного

письма, или Полонский - автор стихоотворения {1}. Но как я ни нежно люблю

Якова Петровича с его беспамятством, которое равняется разве только с моим,

но прямо говорю на любой площади: если дело пошло на выбор, то к черту все

наилучшие Яковы Петровичи в сравнении с одним Полонским. Если бы ты знал, с

какою негою, вдыхая вечернюю прохладу, я присаживаюсь к твоему огоньку на

первом перевале, то вместо всяких объяснений перечел бы это прозрачное,

воздушное, нелепое и крылатое стихотворение. Я могу только

засвидетельствовать одно, что секрет подобных стихотворений волей или

неволей ты унесешь с собою, и их твоим именем даже подписывать излишне, до

такой степени они, при внешней гладкости, уродливо самобытны. По

рассеянности ты забыл, что с первого марта по первое октября мой адрес не

Плющиха, а Коренная Пустынь, стоящая в заголовке этого письма. Вследствие

возраставшей сухости в легких и в горле, я сразу бросил курить табак после

пятидесятилетней привычки, и, быть может, от этого пал в крайнюю апатию, не

дозволяющую ни за что приниматься. Все время напрасно мучаюсь, выдавливая из

себя хотя бы восемь юбилейных стихов в честь Майкова {2}, и вижу, что я в

этом случае более всего похож на бесплодного мула. Тебе, велкодушному,

вдохновенному и признательному, следует возбряцать. Что же касается до моего

юбилея, то я об нем и не помышляю. Это с грехом пополам возможно в Питере,

но в Москве чересчур карикатурно. Здесь приличнее справлять юбилей банщика и

дровокола, чем поэта. Конечно, если на будущую зиму остов мой дотащится до

Петербурга, то непременно приду к вам обедать. Обещал ты мне свою карточку в

обмен на мою, единственную оставшуюся в моем распоряженип. При случае черкни

пару слов, чтобы твои письма проложили дорожку на станцию Коренная Пустынь.

Конечно, читаю сам лично твои прелестные письма и смакую их, как

пьяница рюмку спирту.

Наиглубочайше поклонись супруге своей, если она не совсем забыла твоего

старого



А. Шеншина.



78



Московско-Курской ж. д. 12 августа

станция Коренная Пустынь. 1888.



Дорогой друг Яков Петрович. Манилов первый изобрел "именины сердца";

Лорис-Меликов {1} изобрел "диктатуру сердца", я же, при баснословной своей

беспамятносри, обладаю _памятью сердца__. И вот, в этой-то памяти хранится

твое письмо, писанноп ко мне в Крылов (Новогеоргиевск) из Одессы {2}, в

котором ты пишешь: "извини за дурной почерк; в комнате холодно, и я пишу

тебе лежа в постели, так как фланелевый халат мой я заложил жиду". Но тогда,

хотя лежа в постели, ты писал мне, а теперь угрожаешь по переезде из

холодной Райволы {3} в теплый Петербург окончательно замолчать. Мы всее на

нашем юге зябли это время, и если не топили дома, то только совестясь топить

в августе. Полагаю, что ощущение холода усиливалосл в нас мыслию, как должны

Вы зябнуть в Райволе. При хорошем сене допускаю рай-волу, но на рай-человеку

несогласен. Как ты ни стараешься выставить меня своим нравственным

противником, я с восторгом вижу, что мы принадлежпм с тобою к одному и тому

же разряду людей, не ожидающих, чтобы блаоа земные, добываемые усиленным

умственным и физическим преемственным трудом, неизвестно откуда сами прыгали

в рот, как галушки - гоголевскому Пацюку. Моисей глубоко понимал отвращение

людей к труду, почему условие в поте лица поставил в виде наказания. Зато

нам с тобою пришлось моого и упорно потрудиться в жизни, и, зная вполне

значение и цену труда, я всеми помышлениями на старости лет рвусь к

беззаботной тишине синекуры. Воспитываемые нами в деревне очень жестки и

синикуры {4}, и, право, хотелось бы поесть белых и не таких жестких.

Желал бы знать, какое впечатление произвели на тебя мои правдивые

-воспоминания, не нравящиеся, как ты пишешь, Страхову. И вообще здессь, в

глвши, я не скоро узнаю о впечатлении, произведенном этою статьей.

Марья Петровна и Екатерина Владимировна усердно благодарят тебя за

любезное приветствие.

Мы с женою мечтаем увидать тебя будущею зимою в Питере.

Все это время я зябну, кисну и при малейшем умственном усилии засыпаю.

Боясь заразить тебя своею кислятиной - умолкаю и земно кланяюсь твоему

превосходительному поэтичеству.



Твой старый

А. Шеншин.



79



26 октября 1888.



Дорогой друг

Яков Петрович.

Иногда-таки я могу с тобою прилично беседовать, инорда же так и хочется

мне броситься обнимать тебя и затем фактически вернуть те времена, когда,

сидя с Аполлоном Григорьевым в креслах, мы при какойнибудь ноте

Гамлета-Мочалова принимались щипать друг друга язвительнее всяких вешних

гусей, - и накинуться на тебя, забывая, что ты уже не тот поэт, которуй

приходил к нам с Николаем Орловым пить чай. Вчера обедал у нас Никоай

Петрович Семенов, и он при случае может тебе повторить, что я высказал ему

мнение о несомненном для меня поэиическом главенстве твоем среди нас трех.

Знаешь ли, что в настоящую минуту пришло мне в голову. Живи мы с тобою хотя

бы только в одном городе, то должны бы обязательно читать друг другу каждое

новое лирическое с
Страница 36 из 40 Следующая страница