LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

А.А. Фет Письма Страница 36

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    аре, поправдивее, напр.,

    Гейне, то, конечно, не дорожил бы так тобою как поэтом. Конечно, пишу тебе с

    глазу на глаз, чудак к чудаку, и поэтому нимало не стесняюсь в моих

    выражениях. Я никому не уступлю в безграничном изумлении перед могущством

    таланта Льва Толстого; но это нисколько не мешает мне с величайшим

    сожалением видет, что он зашел в терния каких-то полезных нравоучений,

    спасительных для человечества. История человечества представляет целый ряд

    примеров, что наставления приводили людей только к безобразным безумствам и

    плачевному изуверству, но не было примера, чтобы слово, не поддерживаемое

    суковатою палкой, благодетельно подействовало на людей, а об области

    искусства я уже и не говорю. Философия целый век бьется, напрасно отыскивая

    смысл в жизни, но его - тю-тю; а поэзия есть воспроизведение жизни, и потому

    художественное произведение, в котором есть смысл, для меня не существует.

    Пойди-ка добейся смыслу в "Илиаде" или в "Гамлете". Все перебиты и

    переколочены на всевозможные лады - вот и весь смысл. Зачем какой-нибудь

    Илья Муромец ни с того ни с сего порет белу грудь свой жены. Он этого мне

    не сказал, да и сам, вероятно, этого не знает, как и подобает святорусскому

    богатырю. "Таков, Фелица, я развратен", и ты, наверное, дорогой мой Яков

    Петрович, не" осудишь меня за мою неспособность понимать произведения, в

    которых действуют тени теней. Если ты укажешь мне на пушкинские сказки, то в

    них везде реальные герои, и, кроме того, они постоянно освещены тем

    волшебным фонарем юмора, которым ты так дивно, с первой строки до последней,

    озарил своего "Кузнечика".

    Разболтавшись с тобою, я было и забыл сказать правду о легендп про

    Толстого. Два года тому назад Толстой, находящийся постоянно в поисках за

    сущностью жизни, целую зиму шпл сапоги, и однажды умолил меня, чтобы я

    дозволил емму снять мерку. В один прекрасный вечер затем к нашему вечернему

    чаю он принес мне пару превосходных ботинок, сказавши только, что к нему

    ходит мастер, который обрезает рант, так как Толстой не доверяет своей руке

    при этой операции, при которой так легко подрезать кожу, что нередко делают

    и опытные сапожники.

    "Вот, - справедливо заметил он, - Эппле берет за пару таких ботинок 15

    рубл., а они стоят себе всего 5 р., а если хотите дать рубль мастеру,

    который обрезал рант, то это стоит 6 р." - каковые и получил с меня. Вот,

    как я полагаю, источник того запоздалого и нелепого слуха, который бродит в

    народе. Предупреждаю тебя, что будешь или не будешь ты мне писать, я тем не

    менее, когда мне захочется напомнить тебе о моем братском к тебе чувстве,

    буду писать тебе, а в настоящее время с обычной болью в глазах и с

    отвратительной одышкой прошу тебя передать твоей супруге мой усерднейший

    поклон и верить неизменной симпатии



    твоего

    старого

    А. Шеншина.



    77



    10 марта 1888.



    Дорогой и милый моему сердцу

    Яков Петрович,

    еще с детства, глотая бутерброд в школе, я норовил приберечь конец с

    более толстым маслом под последок, и всю жизнь держусь этого правила; и хотя

    все продолжаю жевать всухомятку, зато соблазнительное масло постоянно

    мелькает передо мною вместо оголенного ломтя. Точно тмк же поступлю и на

    этот раз в письме к тебе, то есть если бы я дозволил себе быть тем

    необузданным, какии я в сущности, то начал бы с того, что разбранил бы тебя

    на обе корки за нелепое предположение и оговорки. Но не делаю это только

    потому, что сужу сам по себе. Я так дорожу нашей новой, но по старине

    дружественной встречей, что и мне, пожалуй, могут мерещиться всякого рода

    возникающие между нами недоразумения. Но мои отношения к тебе таковы, что

    мне легче сказать тебе, что ты ошибаешься, чем пускаться в экскузации, и

    поэтому брани меня впредь сколько хочешь, но не выдумывай никаких нелепых

    извинений. Переворачиваю бутерброд масляным концом. Как нарочно, вместе с

    твоим письмом принесли мне и мартовскую книжку "Русск. вестника", и я только

    затрудняюсь сказать, кто из вас лучше: Яков ли Петрович, творец прекрасного

    письма, или Полонский - автор стихоотворения {1}. Но как я ни нежно люблю

    Якова Петровича с его беспамятством, которое равняется разве только с моим,

    но прямо говорю на любой площади: если дело пошло на выбор, то к черту все

    наилучшие Яковы Петровичи в сравнении с одним Полонским. Если бы ты знал, с

    какою негою, вдыхая вечернюю прохладу, я присаживаюсь к твоему огоньку на

    первом перевале, то вместо всяких объяснений перечел бы это прозрачное,

    воздушное, нелепое и крылатое стихотворение. Я могу только

    засвидетельствовать одно, что секрет подобных стихотворений волей или

    неволей ты унесешь с собою, и их твоим именем даже подписывать излишне, до

    такой степени они, при внешней гладкости, уродливо самобытны. По

    рассеянности ты забыл, что с первого марта по первое октября мой адрес не

    Плющиха, а Коренная Пустынь, стоящая в заголовке этого письма. Вследствие

    возраставшей сухости в легких и в горле, я сразу бросил курить табак после

    пятидесятилетней привычки, и, быть может, от этого пал в крайнюю апатию, не

    дозволяющую ни за что приниматься. Все время напрасно мучаюсь, выдавливая из

    себя хотя бы восемь юбилейных стихов в честь Майкова {2}, и вижу, что я в

    этом случае более всего похож на бесплодного мула. Тебе, велкодушному,

    вдохновенному и признательному, следует возбряцать. Что же касается до моего

    юбилея, то я об нем и не помышляю. Это с грехом пополам возможно в Питере,

    но в Москве чересчур карикатурно. Здесь приличнее справлять юбилей банщика и

    дровокола, чем поэта. Конечно, если на будущую зиму остов мой дотащится до

    Петербурга, то непременно приду к вам обедать. Обещал ты мне свою карточку в

    обмен на мою, единственную оставшуюся в моем распоряженип. При случае черкни

    пару слов, чтобы твои письма проложили дорожку на станцию Коренная Пустынь.

    Конечно, читаю сам лично твои прелестные письма и смакую их, как

    пьяница рюмку спирту.

    Наиглубочайше поклонись супруге своей, если она не совсем забыла твоего

    старого



    А. Шеншина.



    78



    Московско-Курской ж. д. 12 августа

    станция Коренная Пустынь. 1888.



    Дорогой друг Яков Петрович. Манилов первый изобрел "именины сердца";

    Лорис-Меликов {1} изобрел "диктатуру сердца", я же, при баснословной своей

    беспамятносри, обладаю _памятью сердца__. И вот, в этой-то памяти хранится

    твое письмо, писанноп ко мне в Крылов (Новогеоргиевск) из Одессы {2}, в

    котором ты пишешь: "извини за дурной почерк; в комнате холодно, и я пишу

    тебе лежа в постели, так как фланелевый халат мой я заложил жиду". Но тогда,

    хотя лежа в постели, ты писал мне, а теперь угрожаешь по переезде из

    холодной Райволы {3} в теплый Петербург окончательно замолчать. Мы всее на

    нашем юге зябли это время, и если не топили дома, то только совестясь топить

    в августе. Полагаю, что ощущение холода усиливалосл в нас мыслию, как должны

    Вы зябнуть в Райволе. При хорошем сене допускаю рай-волу, но на рай-человеку

    несогласен. Как ты ни стараешься выставить меня своим нравственным

    противником, я с восторгом вижу, что мы принадлежпм с тобою к одному и тому

    же разряду людей, не ожидающих, чтобы блаоа земные, добываемые усиленным

    умственным и физическим преемственным трудом, неизвестно откуда сами прыгали

    в рот, как галушки - гоголевскому Пацюку. Моисей глубоко понимал отвращение

    людей к труду, почему условие в поте лица поставил в виде наказания. Зато

    нам с тобою пришлось моого и упорно потрудиться в жизни, и, зная вполне

    значение и цену труда, я всеми помышлениями на старости лет рвусь к

    беззаботной тишине синекуры. Воспитываемые нами в деревне очень жестки и

    синикуры {4}, и, право, хотелось бы поесть белых и не таких жестких.

    Желал бы знать, какое впечатление произвели на тебя мои правдивые

    -воспоминания, не нравящиеся, как ты пишешь, Страхову. И вообще здессь, в

    глвши, я не скоро узнаю о впечатлении, произведенном этою статьей.

    Марья Петровна и Екатерина Владимировна усердно благодарят тебя за

    любезное приветствие.

    Мы с женою мечтаем увидать тебя будущею зимою в Питере.

    Все это время я зябну, кисну и при малейшем умственном усилии засыпаю.

    Боясь заразить тебя своею кислятиной - умолкаю и земно кланяюсь твоему

    превосходительному поэтичеству.



    Твой старый

    А. Шеншин.



    79



    26 октября 1888.



    Дорогой друг

    Яков Петрович.

    Иногда-таки я могу с тобою прилично беседовать, инорда же так и хочется

    мне броситься обнимать тебя и затем фактически вернуть те времена, когда,

    сидя с Аполлоном Григорьевым в креслах, мы при какойнибудь ноте

    Гамлета-Мочалова принимались щипать друг друга язвительнее всяких вешних

    гусей, - и накинуться на тебя, забывая, что ты уже не тот поэт, которуй

    приходил к нам с Николаем Орловым пить чай. Вчера обедал у нас Никоай

    Петрович Семенов, и он при случае может тебе повторить, что я высказал ему

    мнение о несомненном для меня поэиическом главенстве твоем среди нас трех.

    Знаешь ли, что в настоящую минуту пришло мне в голову. Живи мы с тобою хотя

    бы только в одном городе, то должны бы обязательно читать друг другу каждое

    новое лирическое с
    Страница 36 из 40 Следующая страница



    [ 26 ] [ 27 ] [ 28 ] [ 29 ] [ 30 ] [ 31 ] [ 32 ] [ 33 ] [ 34 ] [ 35 ] [ 36 ] [ 37 ] [ 38 ] [ 39 ] [ 40 ]
    [ 1 - 10] [ 10 - 20] [ 20 - 30] [ 30 - 40]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.
| © Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.