LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

А.А. Фет Письма Страница 37

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    тихотворение, и каждый из нас должен бы иметь право в

    известных условиях вырвать из рук певца его надтреснутую балалайку и

    треснуть ею певца по голове со словами: "из чего, мол, ты бьешься. - Старого

    Фета или Полонскогот ебе не перепеть. Это дудки. У тех в стихах всегда

    останется та утренняя роса молодости, которую никакими косметиками не

    подделаешь". Писать за деньги можно что-либо другое, а румянить себе

    сморщенное лицо не годиться. Дело другое, когда из тебя случайно выскочит

    душистый лесной муравей. И вот на этом основании себе писать не позволяю.

    Посылаю тебе свой перевод Проперция. Не прочитавши комментария каждой

    вещи отдельно, ничего не читай. Прочти хоть самую последнюю элегию четвертой

    книги: "Корнелия к Павлу", и скажи, принесла ли наша, так называемая

    цивилизация, что-лиоб выше этого. Всякий не верующий слепо в рутину должен

    будет признаться, что мы не выработали для женщины никакого нравственно

    высшего идаела, а, напротив, только все спутали и размазали до

    неузнаваемости.

    Ну, будь здоров и не сердись за нелепости и бестолковость письма. Я

    тоже отчасти поэт, следовательно, галиматья. Не забудь при случае написать

    мне точный адрес Гончарова, а во-вторых, напиши, как здоровье А. Н. Майкова,

    над которым ты покряхтел, а ничего толком не сказал.

    Жена и Екатерина Владимировна тебе усердон кланяются, а я по старине

    тебя обнимаю. Твой



    А. Шеншин.



    80



    7 января 1889.



    Дорогой дружище

    Яков Петрович.

    Человек, давно отказавшийся от сдобного, завел своего сынишку в

    конлитерскую к горячим пирожкам и облизывается, глядя, как малый, замаслив

    рот и щеки, уписывает пирожки. Кто ж меня уверит, что любящий отец делает

    это не для своего удовольствия. Кто этого не понимает, тот осужден всю жизнь

    скитаться от заблуждения к заблуждению, увеличивая ту бессмыслицу, которая

    на свете слывет философскиа миросозерцанием. Я хочу только сказать, что

    когда обращалось к тебе, в сущности, с ласкательными словами, то не ищи на

    это причин вне меня и моих ощущений; мне приятно гладить твою шкурку, потому

    что она бобровая, а будь она шкурой дикобраза, я бы ее трогать не стал.

    Недавно, как-то вечером, я вслушался в чтение наизусть знакомой тебе

    Екатерины Владимировны, которую ты упорно называешь Надеждой, давно

    знакомого мне стпхотворения:



    "Поцелуй меня,

    Моя грудь в огне..."



    и меня вдруг как-то осенило всей воздушной прелестью и беспредельным

    страданием этого стихотворения {1}. Целую ночь оно не давало мне заснуть, и

    меня все подмывало, невзирая на опасения явиться в глазах твоих сумасшедшим,

    - написать тебе ругательное письмо. "Как, мол, смеешь ты, ничтожный

    смертный, с такою определенностью выражать чувсива, возникающие на рубеже

    жизни и смерти". Разругать тебя, обнять со слезами и сказать: "ты, быть

    может, желаешь слышать наше признание. - Ну, да, мы все придуманные,

    головные писатели, а ты один настоящий прирожденный, кровью сердца бьющий

    поэт".

    На другой день у меня были гости; я почувствовал потребность прочесть

    барыням это стихотворение, и Екатерина Владимировна подала мне его в

    "Заметках Страхова - о поэтах" {2}. Тут, в свою очередь, мне захотелось

    склонить колени перед Страховым, умевшим сказать про это стихотворение: "Но

    еслп бы пери умирала и какой-нибуь добрый дух, ее любивший, сидел у ее

    изголовья, он не мог бы выразить этого мгновения лучше и сообразнее с своей

    светлой натурой". - Такой молодец.

    Но довольно о хорошем, отрадном; приходится говорить перед самым

    дурацким юбилеем о весьма мало утешительном. Накануне Нового года я жестоко

    простудился и по сей день никуда не выхожу из дому; а вечером жена моя

    вернулась с семейного обеда у брата Дмитрия с левой рукою, переломленной

    наехавшим на ее сани извозчиком. Теперь рука у нее в гипсовой повязке, и, по

    крайней мере, прекратились страшные страдания, нераздельные с костоправством

    и воспалением. Независимо от предстоящего 28-го у нас в доме приема

    поздравлений, Графиня Толстая (Льва) и Психологическое общество хлопочут о

    каком-то обеде. На эти затеи я махнул рукой; говорят - не мое дело, пускай и

    будет не мое. Написал я случайно стихотворения, о котором желал бы знать

    твое мнение:



    Гаснет заря в забытьи, в полусне... (см. т. 1).



    Дружески жму тебе руку и передаю поклон моей бооьной и Екатерины

    Владимировны. Передай мой усердный поклон супруге.



    Твой А. Шеншин.



    81



    3 февраля 1889.



    Дорогой друг

    Яков Петрович.

    Когда вечером почта нанесет писем к моей лампе, ты увидишь на конвертах

    из моих седьских экономии непонятное для постороннего взгляда "Б". Без этого

    признака благополучия я не стану вскрывать письма на сон грядущий, чтобы не

    томиться бессонницей. Но когда, узнавая твой почерк, Екатерина Владимировна

    произнесет приятные слова: "от Полонского" - то этот конверт я вскрываю

    после всех, и жена справедливо замечает, что сладким завершают обед.

    На второй день юбилея утром зашел ко мне Лев Толстой, и я не мог ему не

    похвастать стихотворными приветствиями "двух мальчиков" третьему (повторяю

    твое милое восклицание: "хороши мальчики"). Выслушав стихотворение, Толстой

    сказал, что в стихотворениях "по случаю" всегда чувствуется это "по", тогда

    как в этих двух стихотворениях прямо и непосредственно сказалось, что в Фете

    видно со стороны Майкова и что - со стороны Полонского {1}. Поэтому, чтобы

    быть справедливым, должно обнять и расцеловать тебя за дружескую память и

    присылку благоуханной и пышной розы Пестума. Но бессмысленно благодарить

    тебя за самую красоту розы, в которой ты совершенно неповинен.

    Справедливость слов моих может доказать всякий, сказавши мне: "обними еще

    раз Полонского", - и я это исполню немедля. А затем - напиши еще раз такое

    стихотворение, - и нос мой вытянется в совершенной беспомощности. Зато

    чувствовать всю непосредственную целебную струю твоего освежающего и

    опьяняющего вдохновения, я уверен, редкие так способны, как я. Наша дурцакая

    рутина нередко претыкается даже на дивный механизм твоих стихов, ищущих

    самобытного ритма. Для этих адептов рутины слово стихи значат четырехстопные

    ямбы, и они никак не разберут, что причудливые прыжки тсоих танцовщиц фей

    связаны общею самою безукоризненною гармонией. По-моему, объяснять

    содержание твоего несравненно изящного, навеки образцового юбилейного моего

    стихотворения есть грубое кощунство. Но как не воскликнуть: "ведь угораздила

    же тебя нелегкая сказать, что произошла самая невозможная чепуха, чепуха для

    людей, но высокяа игра для богов, и Фет залез в эту чепуху и воспел ее".



    "Иль пылкий юноша нетерпеливым зубом

    Красу губы твоей надолго заклеймит", -



    говорит Гораций. Другими словами: в избытке восторга тебя укусит. При чтении

    таких стихотворений - и пьяных и художественно-трезвых в то же время - уже

    чувствуешь потрнбность не обнимать и целовать тебя, а щипать и кусать. Как я

    читаю твои письма под конец, так и этим письмом завершаю тот ворох

    благодарственных излияний, который пришлось раскидывать по белу свету.

    Особенно тронули меня братским приветом после тридцати лет гвардейские

    уланы.

    Но покуда - довольно болтать. Мою кровную к тебе симпатию ты прочтешь и

    на белрм листке, присланном от меня. Едва ли здоровье и карман дозволят мне

    в эту зиму обнять тебя в Питере. Передай мой сердечный привет твоей сапруге

    и не забывай нас, любящих тебя и твою несравненную музу.



    Твой старый

    А. Шеншин.



    82



    28 марта 1889.



    Дорогой друг

    Яков Петрович.

    Вот уже дня три, как жена моя повторяет мне :"напиши Полонсаому". А я,

    упираясь мыслию чуть ли не в единственный санитарный вопрос, все не находил

    достаточных причин с тобою заговорить, пока сейчас, проснувшись в четыре

    часа дня на диване в кабинете, не застал на рабочем столе твоих милых строк,

    имеющих постоянную силу гальванизировать мой труп. Вот уже десять дней, что

    я ввалился в дом и все это время не нуждаюсь ни в каких свидетельствах о

    болезни, а каждый, взглянув на меня, с полным правом может сказать:

    "дохлятина". Конечно, богатый человек на моем месте послал бы за двадцатью

    докторами, а я этим авгурам и не могу, и не желаю давать ни копейки, ни даже

    лечиться у них даром. Ты можешь вполне успокоиться насчет твоего вечера;

    начиная с того, что величайший враг моего здоровья - переезд по чугунке и

    даже на лошадях, после которых я всякий раз долго болею, тогда как к тебе я

    каждый раз восходил, оставив шубу у швейцара. Главное, я был очень рад

    возобновить знакомство с милейшей Жозефиной Антоновной и познакгмитьвя с

    твоими милыми детьми, начиная с прекрасной дочери, и познакомить с ними жену

    мою, которую они все так мило приняли. Ты совершенно прав, назначая

    определенный день; но так как из гостей твоих мне знакомы не более одной

    трети, то я и не могу судить, насколько они являются в остальных двух третях

    сочною начинкою твоего дружественного пирога и не сидят ли только для счета

    в промежутках между одною третью {1}. Когда я здоров, то обычно я три раза в

    неделю не обедаю дома. Зато от четырех-
    Страница 37 из 40 Следующая страница



    [ 27 ] [ 28 ] [ 29 ] [ 30 ] [ 31 ] [ 32 ] [ 33 ] [ 34 ] [ 35 ] [ 36 ] [ 37 ] [ 38 ] [ 39 ] [ 40 ]
    [ 1 - 10] [ 10 - 20] [ 20 - 30] [ 30 - 40]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.
| © Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.