А.А. Фет Письма Страница 5

но

позавидовать. Да жаль, что нож не может чувствовать собственной остроты - об

этом может тольок судить хлеб, который он разрезает. Вашу душу я бы сравнил

с самой ранней зарей в прохладное летнее утро - оранжевое, чистое дыхание,

которое увидит и заметит только любитель природы или пастух, выгоняющий

стадо. Сравнил бы с утренним лесом, в котором видишь одни распускающиеся

почки плакучих берез, но по ветру несет откуда-то запахом черемухи, и слышно

жужжание пчелы. - Но довольно, довольно и того, что Вы милейший и

драгоценный для меня поэт. Я вчера писал Боткину, что надеюсь на совершенное

исцеление Ваше на родной почве. - Да, работа будет, но работа не бесплодная.

Если бы Боткин подъехал. Пожалуйста, не обманите моих химер, потому что это

не надежды - надежды не бывают так нарядны и душисты. - Что касается до

моего житья-бытья, то действительно желаю одного, чтобы все оставалось как

есть. Мне больше ничего не нужно. Все тихо, чисто и удобно. Жена в таком же

восторге от Вашего письма, как и я, и даже наивно вскрикнула: "Да он и в

письмах-то какой мастер!" На это получила в ответ вопросительное: еще бы?

Боткину я послал 2 стихотворения и трепещу. Потому что во втором разругал

древний Рим, т. е. римлян {3}. Какие бессердечные, жестокие, необразованные

мучители тогдашнего мира - что ни эпизод, то гадость. Самая virtus {доблесть

(лат.).} их такая казарменная, их любовь к отечеству такая узкая. Сципионы,

Катоны при молодцеватости ужасные звери, а первый даже замотавший казенные

деньги губернарор. Грубые обжоры, а между тем несчастный Югурта пропадает

как собака, великий, величайший Аннибал гибнеь. Иерусалим горит, Греция,

куда они сами ездят учиться, растоптана, а они со всех концов света бичами и

палками сгоняют золото и мраморы для нелепых подражаний грекам и строят

круглый пантеон, к которому пришлепнули четырехугольный ящик!

Но довольно. Не пишу Вам ничего о наших новостях. Об этом всем я писал

Боткину, и пришлось бы повторяться. "Атеней" {4}, по-моему, плох. - Вашу

повесть {5} проглотим с женой, как только появится в Москве "Современник", с

которым я, как сотрудник, раскланялся. Он мне надоел. - Боткин молчит о

редавции чисто литературного журнала. А мы с Толстым об этом мечтаем. Он

говорит, что имя Тургенева как редактора и Боткина согнало бы в контору всю

Русь читающую {6}.

Сестра его все больна {7}. Мне жаль их, они не умеют уютиться, залезли

в дорогую, дрянную и холодную квартиру, а теперь перед концом морозов ищут

новой квартиры. Льва я сегодня отправил на медведя в Вышний Волочок, к

своему знакомому. Сам не могу идти на мишку - потому что доктор после

5-недельной болезни не велит даже вечером выезжать. Жму Вашу руку крепко,

крепко. До конца Святой недели мы в Москве у Сердобинской {9}. Дайте знать,

когда Вы будете и много ли клажи с Вами, и я выеду за Вами на чугунку.

Надеюсь, у Вас в Москве не будет другого притону. Кровать с французскою

постелью на пружинах ожидает Вас, и сам побегу за потрохами.

В свободное время не забывайте нас Вашими короткими, но душистыми

письмами. Как прочту повесть, так напишу к Вам и постараюсь надуться на Вашу

музу. Но ооа такая прелестная блондинка с голубыми глазами, что на нее

дуться нельзя.



Душевно преданный Вам

А. Фет.



9



20 января



Никкак не думал я, что придется разрывать куверт и брать новый листок

бумаги, но вышел 1 Ќ "Совреиенника", и я выпросил его у знакомых до

нынешнего дня. А между тем вот что случилось. На столе у себя я застал два

письма: одно из деревни, а другое от Григорьева. (Все это между нами, ради

бога, - другому бы я ни за что этого не написал.) Я давал Грирорьеву денег

взаймы, когда мог, но теперь, и особенно в нынешний год, я ужасно истратился

и должен сжаться до крайности.-Я прожить должен в месяц неизбежно 250 р.

серебром, а у меня в настоящую минуту 125 р., которыми я, по крайней мере,

должен протянуть до 1/2 февраля, да еще сегодня получу 70, но раньше

половины февраля все-таки денег не будет, а затем будет столько, сколько мне

самому необходимо на неизбежные вещи.

И вдруг Григорьев умоляет меня выслать ему 250 руб. серебром, которые

обещается в июле заплатить рукописью. Что мне делать? Я вынужден отказать, а

между тем он из Флоренции {1} швырнул прямов мою душу такой тяжелый и

<нрзб> камень, что вся моя внутренность всколыхалась. Он один из

неизлечимых, а все-таки мерзко глядеть на него и на себя. И в этом-то

несчастном расположении духа я вынужден был прочесть вечером жене вслух вашу

"Асю". Вы просили моей суровости, и она сама пришла, самым для меня тяжелым

образом.

Странная и отрадная вещь, что мастер виден по удару резца, по манере

класть краски, и мне отрадно было увидать Ваше для меня дорогое лицо

выглядывающим из-за кустов в немецких аллеях. От всякого суда я отказываюсь

- а говорю свое личное впечатление. Конечно, исключая Вас, никто не напишет

на Руси Аси. Толстой напишет равноценную вещь - но в другом роде, да и

только. Гончаров уже не то - да и баста! Но я положительно никого не знаю и

читаю "Асю", и от меня требуют моей личной правды. По-моему, начало сухо, а

целое - слишком умно. У Вас нет не умной строки. Это Ваше качество - и

достоинство. Во всех Ваших произведениях читатель видит светлый, ясный,

прелестный пруд, окруженный старыми плакучими ивами. Вы любите этот пруд, и

читателю хорошо на него смотреть. Это не мешает ему видеть, если он

всматривается, на дымчатом дне пруда целые стада аршинных форелей. Но в

"Асе" форели не на дне, а вставшие так высоко, тчо нарушают простое

наслаждение зеркальной поверхностью. Ужасно умно!!! Но зато в местах, где вы

заставляете забыть умнейшего юнкера Н. Н., - прелесть. Это даже не те слова.

Жена слушала пристально и молча. Но когда я кончил X главу, место

безотчетного плаванья по Рейну, она вскрикнула: "Экая прелесть!" Все эти

далекие вальсы, все блестящие на месяце камни, описания местностей, - вот

Ваша несравненная сила. В описании лунного столба меня поразило то, что это

оптическое явление, основанное на преломлении лучей, совпадает у двух людей,

находящихся на противоположных берегах реки. Но это безделица, хотя и

подобная безделица там, где все художественно верно, - как-то неприятно

действует. Говорите что хотите, а ум, выплывающий на поверхновть, - враг

простоты и с тем тихого художественного созерцания. Если мне кто скажет, что

он в Гомере или Шекспире заподозрил _ум_, я только скажу, что он их не

понял. Черт их знает, может быть, они были кретины, но от них сладко - мир,

в который они вводят, действительый, узнаешь и человека и природу - но все

это как видение высоко недосягаемо, на светлых облаках. Книга давно закрыта,

уже давно пишешь вечерний счет и толкуешь с поваром, а на устах змеится

улыбка, как воспоминание чего-то хорошего.

Из "Аси" я не вынес в душе - это полного, хорового пения, долго - в

темноте без сознания дрожащего в душе. Вот Вам моя сердечная исповедь. Может

быть, я был в гадком расположении духа, может быть, да и действительно так,

я в этом деле ничего не смыслю, - но я никого не видал - и говорю, что сам

вынес из рассказа. Тем не менее я начал эти строки оговоркой. Напиши эту

вещь Самопалов - то все бы закричали: читали Вы "Асю" Самопалова! прелнсть!

и кричали бы по делам. Но Вы не Самопалов, а Тургенев. Noblesse oblige!

{Благородное происхождение обязывает! (фр.).} Знаю, что Вы не раассердитесь

на мое маранье, надо много любить и уважать человека, чтобы писать к нему

первый забредший в голову вздор. Приезжайте, мы еще потолкуем, да еще как:

блаженно! Кланяйтесь Боткину! Да, жизнь труд и борьба. Работаю над Шекспиром

{2}. На будущей неделе примусь за 4-й акт. Что-то будет? Стараюсь быть

верным английскому, насколько сил хватает. Везде 5-стопный ямб - только там,

где он у Шекспира. Но это два-три стиха в III актах.



Ваш Фет.



10



Через полустанцию

Еропкино.



5 марта



L'Homme - femrae {1}

Рисунок добросовестно снят с такого же в протоколе мирового судьи от 4

марта, т. е. вчерашнего, и изображает явственные следы веревки петлей на

правом стегне обвинительницы Серегиной в самоуправстве над нею купеческого

сына Евсеева при помощи двух его артельщиков - Минаеыа и неизвестного,

скрывшегося. Сергеева. Зазвала меня их кухарка Алексеева в кухню пить чай.

После 3 чашки вошел Евсеев и ударил меня по щеке, а затем при помощи 2

артельщиков повалил на пол, причем Минаев сел мне на голову и зажал рот, а

другой бил по обнаженному телу веревкой, как собаку. Вошел брат Евсеева и

словами "что вы делаете" - разогнал их. Я вырвалась и убежала. Обвиняемые.

Мы ее не видали и не знаем, но можем представить доказптельства и

свидетелей, что ее 19 февраля бил муж до того, что мать ее бегала за помощью

к сельскому старосте, а она говорит, что мы били 18 февр. Свидетельница

Алексеева кричит и прославляет свою непорочность: Могу сейчас присягу

принять - не звала и не видала Серегиной. Я всем известна. Судья: Оставьте

Ваши добродетели и не кричите, иначе штраф, а при неимении денег арест. Вы

ничего не видали? Алексеева: Как
Страница 5 из 40 Следующая страница