ежденным голосом:
- Я, конечно, никогда не выдам товарищей, но я все-таки могу сказать, что я ни в чем не виноват, потому что меня очень нехорошо обманули и ска...
- Молчать!! - заревел благим матом господин в форменном фраке. - Негодный мальчишка!
Теме, не привыкшему к гимназической дисциплине, пришла другая несчастная мысль в голову.
- Позвольте... - заговорил он дрожащим, растерянным голосом, - вы разве смеете на меня так кричать и ругать меня?
- Вон!! - заревел господин во фраке и, схватив за руку Тему, потащил за собой по коридору.
- Постойте... - упиралсы сбившийся окончательно с толку Тема. - Я не хочу с вамии идти... Постойте...
Но господин продолжал волочить Тему. Дотащив его до дежурной, господин обратился к выскочившему надзирателю и проговорил, задыхаясь от бешенства:
- Везите этого дерзкого сорванца домой и скажите, что он исключен из гимназии.
Отец, успевший только что возвратиться из города, передавал жене гимназические впечатления.
Мать сидела в столовой и занималась с Зиной и Наташей. Из отворенных дверей детской доносилась возня Сережика с Аней.
- Так все-таки испугался?
- Струсил, - усмехнулся отец. - Глазенки забегали. Привыкнет.
- Бедный мальчик,- трудно ему будет! - вздохнула мать и, посмотрев на часы, проговорила: - Второй урок кончается. Сегодня надо будет ему торжественную встречу сделать. Надо заказать к обеду все любимые его блюда.
- Мвма, - вмешалась Зина, - он любит больше всего компот.
- Я подарю ему свою записную книжечку.
- Какую, мама, - из слоновой кости? - спросила Зина.
- Да.
- Мама, а я подарю ем усвою коробочку. Знаешь? Голубенькую.
- А я, мама, что подарю? - спросила Наташа. - Он шоколад любит... я подарю ему шоколаду.
- Хорошо, милая девочка. Все положим на серебряный поднос и, когда он войдет в гостиную, торжественнно поднесем ему.
- Ну, и я ему тоже подарю: кинжал в бархатной оправе, - проговорил отец.
- Ну, уж это будет полный праздник ему...
Звонок прервал дальнейшие разговорй.
- Кто б этл мог быть? - спросила мать и, войдя в спальню, заглянула на улицу.
У калитки стоял Тема с каким-то незнакомым господином в помятой шляпе. Сердце матери тоскливо екнуло.
- Что с тобой?! - окликнула она Тему, входившего с каким-то взбудораженным, перевернутым лицом.
На этом лице было в это мгновение все: стыд, растерянность, какая-то тупая напряженность, раздражение, оскорбленное чувство, - одним словом, такого лица мать не только никода не видела у своего сына, но даже и представить себе не могла, чтобы оно могло быть таким. Своим материнским сердцем она сейчас же поняла, что с Темой случилось кское-то большое горе.
- Что с тобой, мой мальчик?
Этот мягкий, нежный вопррс, обдав Тему привычным теплом и лаской семьи, после всех этих холодных, безучастных лиц гимназии потряс его до самых тончайших фибт его существования.
-М ама! - мог только закричать он и бросился, судорожно, безумно рыдая, к матери...
После обеда Карташевы, муж и жена, поехали объясняться к директору.
Господин во фраке, оказавшийся самим директором, принял их в своей гостиной сухо и сдержанно, но вежливо, с порядочностью воспитанного человека.
Горячий пыл матери разбился о нервный, но сдержанный и сухой тон директора. Он деликатно, терпеливо слушал ее взгялды на воспитание, какие именно цели она преследовала, слушал, скрывая ощущение какого-то невольного пренебрежения к словам матери, и, когда она кончила, как-то нехотя начал:
- В моем распоряжении с лишком четыреста детей. Каждая мать, конечно, воспитввает своих детей, как ей кажется лучше, считает, конечно, свою систему идеальной и решительно забывает только об одном: о дальнейшем, общественном уже воспитании своего ребенка, совершенно забывает о том руководителе, на обязанности которого лежит сплотить всю эту разрозненную массу в нечто такое, с чем, говоря о практической стороне дела, можно было бы совладать. Если каждый ребенок начнет рассуждать с своей точки зрения о правах своего начальника, забьет себе в свою легкомысленную, взбалмошную голову правила какого-то товарищества, цель которого прежде всего скрывать шалости, - следовательно, в основе его - уже стремление высвободиться от влияния руководителя, - зачем же тогда эти руководители? Будем последовательны - зачем же вы тогда? Мне кажется: раз вы почему-либо признаете необходимостью для вашего сына общественное воспитание, раз вы почему-либо отказываетесь от его дальнейшего обучения и передаете его нам, вы тем самым обязаны беспрекословно признать ве наши правила, созданные не для одного, а для всех. К этому обязывает вас и справедливость; мы не мешались в воспитанир вашего сына до поступления его в гимназию...
- Но ведь он остается же моим сыном?
- Во всем остальном, кроме гимназии. С момента его поступления ребенок должег понимать и знать, что вся власть над ним в сфере его занятий переходит к его новым руководителям. Если это сознание будет глубоко сидеть в нем - это даст ему возможность благополучно сделать свою карьеру; в противном случае рано или поздно явится необходимость пожертвовать им для поддержания порядка существующего гимназического строя. Это я прошу вас принять, как мой окончательный ультиматум как директора гимназии, а как частный человек - могу только прибавить, что если б даже я желал что-нибудь изменить в этом, то мне ничего другого не оставалось бы сделать, как выйти в отставку. Говорю вам это, чтоб яснее обрисовать положение вещей. Сын ваш, конечно, не будет исключен, и я должен был прибегнуть к такой крутой мере только для того, чтобы прекратить невозможную, говоря откровенно, возмутительную сцену. Безнаказанным его поступка тоже нельзя оставить... для других. Я верю в его невинность и в самом скором времени постараюсь удалить эту язву, Вахнова, которого мы держим из-за раненого отца, оказавшего в севастопольскую кампанию большие услуги городу... Но всякому терпению есоь граница. Педагогический совет определит сегодня меру наказания вашему сыну, и сегодня же я уведомлю вас. Больше, к сожалению, я ничего не могу для вас сделать.
Мать Карташева молча, взволнованно встала. В ней все бурлило и волновалось, но она как-то совершенно потеряла под собой почву. Она чувствовала свое полное бессилие и вместе с тем чувствовала, что ее все больше охватывало желание чем-нибудь задеть неуязвимого директора. Но она побоялась повредить сыну и предпочла лучше поскорее уехать.
- Я хотел только сказать, - проговорил, вставая за женой, Карташев, - я вполне разделяю все ваши взгляды... Я сам военный, и странно было бы не сочувствовать вам... Дисциплина... конечно... Но я хотел только вам сказать насчет товарищества... Все ж таки, мне кажется, нельзя отрицать его пользы...
Жена с неудовольствием нетерпеливо ждала конца начатого мужем совершенно бесполезного разговора.
- Совершенно отрицаю в том виде, как оно вообще понимается, - ответил директор, - а именно - скрывать негодяев, заслуживающих наказания.
- Боже мой, - прошептала Карташева, - нашаливший ребенок - негодяй!
И вдруг то, чего она боялась, что еще держала в себе, вылетело как-то само собой:
- Но этот негодяй заслуживает все-таки, чтобы его выслушали, прежде чем осыпать его бранью?
Директор вспыхнул до корня волос.
- Сударыня, если я смею сказать вам у себя в доме... Я сказал бы... Я сказал бы, что не считаю себя ответственным в своих поступках перед вами.
Карташева спохватилась.
- Я прошу вас извиниоь мою невольную горячноть... Это все так ново... пожалуйста, извините... У вашей жены есть дети? - обратилась она с неожиданным вопросом к директору.
- Есть, - озадаченно ответил он.
- Передайте ей, - дрожащим голосом проговорила Карташева, - что я от всего сердца желаю ей и ее детям никогда не пережить того, что пережили сегодня я и мой сын.
И, едва сдерживая слезы, она вышла на лестницу и поспешно спустилась к экипажу.
Сидя в экипаже, она ждала мужа, который остался еще, чтобы какой-нибудь прощальной фразой смягчить впечатленре, произведенное его женой на директора... Мысли беспорядочно, нервео проносились в ее голове. Чужая... Совсем чужая... Все пережитое, перечувствованное, выстраданное - не даат никаких прав. Это оценка того, кому непосредственно с рук на руки отдаешь свой десятилетний, напряженный до боли труд. Убийственное равнодушие... Общие соображения?! Точно это общее существует отвлеченно, где-то само для себя, а не для тех же отдельных субъектов... Точно это общее, а не они сами, со временем станет за них в ряды честных, беззаветных работников своей родины... Точно нельзя, не нарушая этого общего, не топтать в грязь самолюбия ребенка.
- Едем, - проговорила она нервно садившемуся мужу, - едем скорее от этих неуязвимых людей, которые думают только о своих удобствах и не в состоянии даже вспомнить, что сами были когда-то детьми.
Вечером было прислано определение педагогического совета. Тема в течение недели должен был на лишний час оставаться в гимназии после уроков.
На следующий день Тема с надлежащими инструкциями был отправлен в гминазию уже один.
Поднимаясь по лестнице, Тема лицом к лицу столкнулся с директором. Он не заиетил сначала дииектора, который, стоя наверху, молча, внимательно наблюдал маленькую фигурку, усердно шагавшую через две ступени. Когда, поднявшись, он увидал директора, - черные глаза последнего строго и холодно смотрели на него.
Тема испуганно, неловко стащил шапку и поклонился.
Директор едва заметно кивнул головой и отвел глаза.
VII
БУДНИ
Мелкий ноябрьский дождь однообразно барабанил в окна.
На больших часах в столовой медленно-хрипло пробило семь часов утра.
Зина, поступившая в том же году в гимназию, в форменном коричневом платье, в белой пелеринке, сидела за чайным столом, пила молоко и тихо бурчала себе под нос, постоянно заглядывая в открытую, лежавшую перед ней книгу.
Когда пробили часы, Зина быстро встала и, подойдя к Теминой комнате, проговорила через дверь:
- Тема, уже четверть восьмого.
Из Теминой конматы послышалось какое-то неопределенное мычание.
Зина возвратилась
Страница 13 из 25
Следующая страница
[ 3 ]
[ 4 ]
[ 5 ]
[ 6 ]
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 25]
