е красивые глаза смотрят добродушно и открыто прямо в глаза учителю.
Раздается давно ожидаемый, отрадный для ученического слуха звонок.
- К следующему классу...
Учитель задарт по грамматике, потом фразы с латинского на русский, затем сам диктует с русского на латинский и, отняв еще пять минут из рекреационных, наконец уходит.
Болье всего огорчают учеников эти лишние пять минут.
После урока Хлопова как-то мало оживления. Большинство сидит в любимой позе - с коленками, упертыми в скамью, и устало, бесцельно смотрит.
На учительском возвышении неожиданно появляется старый, толстый учитель руссеого языка.
- У попугая на шесте было весело! - монотонно, нараспев тянет он и чедет свою лысину о приставленную к ней линейку.
Теме с Вахновым тоже веесело, и никакого дела им нет ни до попугая, ни до учителя, ни до его системы, в силу которой учитель считал необходимым прежде всего ознакомить детей с синтаксисом.
- Герберг, где подлежащее?
- На шесте, - вскакивает Герберг и впивается своей птичьей физиономией в учителя.
- Дурак, - тем же тоном говорит учитель, - ты сам на шесте... Карташев!..
Тема, только что получивший в самый нос щелчок, встрепанно вскакивает и в то же мгновение совсем исчезает, потому что Вахнов ловким движением своей ноги сталкивает его на пол.
- Карташев, ты куда девался? - кричит учитель.
Тема, красный, появляется и объясняет, что он провалился.
- Как ты мог провалиться, когда под тобою твердый пол?
- Я поскользнулся...
- Как ты мог поскользнуться, когда ты стоял?
Вместо ответа Тема опять едет под скамью. Он снова появляется и с ожесточенным отчаянием смотрит украдкой на Вахнова. Вахнов, положив локоть на скамью, прижимает ладонью рот, чтобы не прыснуть, и не смотрит на Тему. Тема срывает сердце незаметным пинком Вахнову в плечо, но учитель увидел это и обиделся.
- Карташеву единицу за поведение.
Лысая, как колено, голова учителя наклоняется и ищет фамилию Карташева. Тема, пока учитель не видит, еще раз срывает свой гнев и теребит Вахнова за волосы.
- Карташев, где подлежащек?
Тема мгновенно бросает Вахнова и ищет глазами подлежащее.
Яковлев, отвалившись вполуоборот с передней скамьи, смотрит на Тему. "Подскажи!" - молят глаза Темы.
- У попугая, - шепчет Яковлев, и ноздри его раздуваются от предстоящего наслаждения.
- У попугая, - подхватывает радостно Тема.
Общий хохот.
- Дурак, ты сам попугай. С этих пор Карташев не Карташев, а попугай. Герберг не Герберг, а шест. Попугай на шесте - Карташев на Герберге.
Класс хохочет. Яковлев стонет от восторга.
Толстая, громадная фигура учителя начинает слегка колыхаться. Добродушные маленькие серые глаза прищуриваются, и некоторое время старческое "хе-хе-хе" несется по классу.
Но вдруг лицо учителя опять делается серьезным, класс стихает, и тот же монотонный голос нараспев продолжает:
- В классе - где подлежащее?
Гробовое молчание.
- Дурачье, - добродушно, нараспев говорит учитель. - Все попугаи и шесты. Сидят попугаи на шестах.
Между тем Тема не спускает глаз с Яковлева.
- Разве он смеет подсказать глупости? - не то советуется, не то протестует Тема, обращаясь к Вахнову.
Как только раздается звонок, он бросается к Яковлеву:
- Ты смеешь глупости подсказывать?!
- А тебе вольно повторять, - пренебрежительно фыркает Яковлев.
- Так вот же тебе! - говорит Тема и со всего размаха бьет его кулаком по лицу. - Теперь подсказывай!
Яковле первое мгновенье растерянно смотрит и затем порывисто, не удостоивая никого взглядом, быстро уходит из класса. Немного погодя появляется в дверях бритое, широкое лицо инспектора, а за ним весь в слезах Яковлев.
- Карташев, подите сюда! - сухо и резко раздается в классе.
Тема поднимается, идет и испуганно смотрит в выпученные голубые глаза инспектора.
- Вы ударили Яковлева?
- Он...
- Я вас спрашиваю: ударили вы Яковлева?
И голос инспектора переходит в сухой треск.
- Ударил, - тихо отвечает Тема.
- Завтра на два часа без обеда.
Инспектор уходит. Тема, воспрянувший от милостивого наказания, победоносно обращается к Яковлеву и говорит:
- Ябеда!
- А по-твоему, ты будешь по морде бить, а тебе ручки за это целовать? - грызя ногти и впиваясь своими маленькими глазами в Тему, ядовито-спокойно спросил Корнев.
Вошел новый учитель - немецкого языка, Борис Борисович Кноп. Это была маленькая, тщедушная фигурка. Такие фигурки часто попадаются между фарфоровыми статуэтками: в клетчатых штанах и синем, с длинными узкими рукавами, фраке. Он шел тихо, медленною походкой, которую ученики называли "раскорякой".
В Борисе Борисовиче ничего не было учительского. Встретив его на улице, можно было бы принять его за портного, садовника, мелкого чиновника, но не за учителя.
Ученики ни про одного учителя ничего не знали из его домашней жизни, но про Бориса Борисовича знали все. Знали, что у него жена злая, две дочки - старые девы, мать - слепая старуха, горбмтая тетка. Знали, что Бооис Борисович бедный, что он тпепещет перед начальством не хуже любого из них. Знали и то, что Борису Борисовичу можно перо смазывать салом, в чернильницу сыпать песок, а в потолок, нажевав бумаги, пускать бумажных четтей.
В последнее время Борис Борисович стал заметно подаваться.
Сделав перекличку, он с трудом сошел с возвышения, на котором стоял его стол, и расслабленно, по-стариковски, остановившись перед классом, начал не спеша вынимвть из заднего кармана фрака носовой платок.
Высморкавшись, Борис Борисович поднял голову и обратился к ученикам с благодушной речью, в которой предложил им не шуметь, слушать спокойно урок и быть хорошими, добрыми детьми.
- Пожалуйста, - кончил Борис Борисович, и в голосе его зазвучала просьба усталого, больного человека.
Но Борис Борисович сейчас же спохватился и уже более строго прибавил:
- А кто не захочет смирно сидеть, того я без жалости буду совсем строго наказывать.
Несколько минут все шло хорошо. Болезненный вид учителя смирил учеников. Но Вахнов, уже наладив опытной рукой перо, издал им тонкий, тревожный, хорошо знакомый учителю звук.
Борис Борисович вскипел.
- Вы свиньи, и с вами нельзя по-человечески говорить... Вы тогда только чувствуете уважение к человеку, когда он вас вот как душить будет.
И, дрожа от бешенства, Борис Борисович поднял свой кулачок и показал, как будет душить.
- Ах ты, немецкая селедка! - прошептал кто-то и, разжевав бумагу, искусно влепил ее в борт фрака Бориса Борисовича.
Учитель опешил. Несколько секунд длилось молчание.
- Хорошо, - наконец как-то подавленно проговорил он. - Я вот так с этим и пойду к директооу. Я покажу ему это. Я расскажу ему, что вы со мной делаете, как вы меня мучаете. Я приведу его в класс, и пусть он сам смотрит на всех этих чертей (учитель показал на висевших по потолку на ниточке чертей), на это перо и на эту чернильницу, и я скажу, что самый главный и злой, самый грубый, бессмысленный скот - это Вахнов.
- За что вы ругаетесь?! - вскочил Вахнов. - Вы всегда надо мной издеваетесь. Я ничего не делаю, а вы ругаетесь.
И Вахнов вдруг завыл благим матом.
Учитель растерялся и полез в карман за табакеркой. Он медленно вынул ее из кармана, постучал по ней пальцем, открыл крышку, достал щепотку табаку и, не сводя глаз с Вахнова, начал потихоньку нюхать. Вахнов продолжал выть, внимательно наблюдая сквозь пальцы учителя.
- Я пойду жаловаться инспектору, - проговорил Вахнов, перестав вдруг завывать, и порывисто направился к двери.
- Вахнов, назад! - остановил его нерешительно учитель.
- А за что вы ругаетесь? Вы меня поймали? Когда поймаете...
- А не пойман, так не вор? Эхе-хе... Вахнов... Нехорошо...
В ответ Вахнов, садясь на место, дернул за перо.
- Ты и теперь скажешь, что не ты.
- Теперь я со злости.
- Со злости? - огорченно переспросил учитель и покачал головой. - Вахноч, Вахнов...
Учитель глубоко вздохнул и задумался.
Вахнов начал пищать так, как пищат маленькие, еще слепые щенки.
- Ва-а-хнов!.. - уныло проговорил учитель.
- Я давно знаю, что я Вахнов.
- Ты знаешь... Ты много знаешь... У тебя хорошее сердце, Вахнов... Сердце лошади... иди жалуйся.
Борис Борисович закрыл глаза и опустил голтву на руку. Он чувствовал какой-то особенный упадок сил.
- Иди жалуйся на меня, - повторил он снова, с трудом открывая глаза. - Иди скажи, что тебе надоел старый, боольной Борис Борисович, у которого пять человек на плечах...
Вахнов опять задергал перо.
Учитель бессильно опустил голову.
- Да брось, - обратился к Вахнову Касицкий, - ведь болен же человек!
Но на Вахнова нашло. Он, спрятав голову под скамью, начал хрюкать.
Борис Борисович беспомощно оглянулся.
- Послушай ты, идиот! - вскочил Корнев, обращаясь к Вахнову. - Господа, да уймите же его! - обратился он к ближайшим товарищам Вахнова.
Серб Августич, сорвавшись с места,_каким-то клубком подлетел к Вахнову и, как зверь, скаля зубы, с налитыми кповью глазами, прохрипел своим тяердым наречием:
- Скотына! Убью!
Вахнов так и обмер.
- Дрянь!
- Я больной, - прошептал тихо Борис Борисович, - пожалуйста, скорее позовите надзирателя.
Августич бросился в коридор. Дети испуганно стихли.
- Ничего, ничего, это пройдет, - тоскливо шептали побелевшие губы учителя.
В классе воцарилась мертвая тишина. Учитель точно застыл, наклонившись и едва держась рукой за край стола. Весь класс замер в неподвижных позах, и только бумажные черти, подвешенные к потолку и приводимые в движение сквозняком, тянувшим из отворенной в коридор двери, медленно и беззвучно раскачивались над головой больного.
- Пожалуйста... - тоскливо обрарился учитель к вошедшему Ивану Ивановичу. - Я немножко болен. Пожалуйста, помогайте мне.
И учитель с помощью надзирателя, грузно опершись на его руку, медленно и тихо потащился из класса.
Последний урок был Томылина - учителя естественной исторрии.
Учееики свободно и непринужденно встретили
Страница 15 из 25
Следующая страница
[ 5 ]
[ 6 ]
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 25]
