Николай Георгиевич Гарин-Михайловский. ДЕТСТВО ТЁМЫ Страница 17

лжал слушать Аглаиду Васильевну.

- Я понимаю, конечно, - говорила она, - и все-таки можно было бы иначе устроить. Все основано на форме, на дисциплине, на страхе старших уронить как-нибудь свое достоинство, но из-за этого достоинство ребенка ни во что не ставится и безжалостно попирается на каждом шагу нашими педагогами. А посмотрите у англичан! Там уже десятилетний мальчуган сознает себя джентльменом. Я не о вас говорю... Ваши уроки совершенно отвечают тому, как, по-моему, должно быть поставлено дело. И я не могу удержаться, чтобы не сказать, monsieur Томылин... - мать посмотрела на Тему, на мгновение остановилась в нерешительности, вскинула глазами на Томылина и быстро продолжала по-французски: - ...чем вы влияете на детей и чем получаете широкий доступ к их сердцам: вы щадите чувство собственного достоинства ребенка; он знает, что его маленькое самолюбие вам так же дорого, как и ваше собственное.

- Если приятна деятельность, то еще приятнее оценка ее...

- Она приятна и необходима, по-моему. Поверьте, что мы, родители, ничем не повредили бы вам, если б имели возможность почаще делиться с вами, учителями, впечатлениями. А в теперешнем виде ваша гимназя мне напоминает суд, в котором есть и председатель, и прокурор, и постоянный подсудимый и только нет защитника этого маленького и, потому что маленького, особенно нуждающегося в защитнике подсудимого...

Томылин молча улыбнулся.

- Ах, какая прелесть твой Томылин, - сказала дорогой мать, полная впечатлений неожиданной встречи.

Тема был счастлив за своего учителя и тоже переживал наслаждение от бывшего свидания.

- Мама, за что тебя у Бориса Борисовича благодарили?

- Я предложила им переговорить с тетей Надей, чтобы устроить одну дочь классной дамой, а другую учительницей музыки.

- В институте?

- В институте. Вот видишь, и не будут просить милостыню, если даже, не дай бог, и умрет Борис Борисович...

Теме после всего пережитого совсем не хотелось приниматься за приготовление уроков для другого дня.

Зина давно уже сидела за уроками, а Тема все никак не мог найти нужной ему тетради. Брат и сестра занимались в маленькой комнатке, всегда под непосредственным наблюдением матери, которая обыкновенно в это время что-нибудь читала, сидя поодаль в кресле.

Тема уже двадцатый раз рассеянно переходил от стола к этажерке, где на отдельной полке, в невозможном беспорядке, в контрасте с полкой сестры, валялась перепутанная, хаотическая куча книг и тетрадей.

Зина не выдержала и, молча, бросив работу, наблюдала за братом.

- Показать тебе, Тема, как ты ходишь? - спросила она и, не дожидаясь, встала, вытянула шею, сделала бессмысленные глаза, открыла рот, опустила руки и с согнутыми коленками начала ходитть бесцельно, толкаясь от одной стенки к другой.

Теме решительно все равно было как ни тянуть время, лишь бы не заниматься, и он с удовольствиеп смотрел на сестру.

Мать, оторвавшись от чтения, строго прикрикнула на детей.

- Мама, - проговорила Зина, - я уже полстраницы написала.

- Моя тетрадь где-то затерялась, - в оправдание проговорил нараспев Тема.

- Сама затерялась? - строго спросила мать, опуская книгу.

- Я ее вот здесь положил вчера, - ответил Тема и при этом точно указал место на своей полке, куда именно он положил.

- Может быть, мне поискать тебе тетрадь?

Тема сдвинул недовольно брови и уже сосредоточенно стал искать тетрадь, которую и вытащил наконец из перепутанной кучи.

- Я ее сам закинул, - проговорил он улыбаясь.

На некоторое время воцарилось молчание.

Тема погрузился в писание и с чувством начал выводить буквы, или, вернее, невозможные каракули.

Зина, вскинув глазами на брата, так и замерла в наблюдательной позе.

- Тема, показать тебе, как ты пишешь?

Тема с удовольствием оставил свое писание и, предвкушая наслаждение, уставился на сестру.

Зина, расставив локти как можно шире, совсем легла на стол, высунула на щеку язык, скосила глаза и застыла в такой позе.

- Неправда, - проговорил сомнительно Тема.

- Мама, Тема хорошо сидит, когда пишет?

- Отвратительно.

- Правда - похоже?

- Хуже даже.

- А, что? - торжествующе обратилась Зина к брату.

- А зато я быстрее тебя стихи учу, - ответил Тема.

- И вовсе нет.

- Ну, давай пари: я только два раза прочитаю и уж буду знать на память.

- Вовсе не желаю.

- Зато через чвс и забудешь, - проговорила мать, - а Зина всю жизнь будет помнить. Надо учить так, как Зина.

- А, что? - обрадовалась Зина.

- Ну да, если б я все так учил, как ты, - проговрил самодовольно Тема, помолчав, - я бы давно уж дураком был.

- Мама, слышишь, что он говорит?

- Это почему? - спросила мать.

- Это папа говорил.

- Кому говорил?

- Дяде Ване. Если б я, говорит, все учил, что надо, - я бы и вышел таким дурмком, как ты.

- А дядя Ваня что же сказал?

- А дядя Ваня рассмеялся и говорит: ты умный, оттого ты и генерал, а я не генерал и глупый... Нет, не так: ты генерал потому, что умный... Нет, не так...

- То-то - не так. Слушаешь, не понимаешь и выдергиваешь, что тебе нравится. И выйдешь недоучкой.

Опять водворилось молчание.

- Зато я играю лучше тебя, - проговорила Зина.

- Это бабья наука, - ответил пренебрежительно Тема.

Зина озадаченно промолчала и принялась опять писать.

- А как же Кравченко? - вдруг спросила она, вспомнив своего учителя музыки. - Он, значит, баба?

- Баба, - ответил уверенно Тема, - оттого у негл и борода не растет.

- Мама, это правда? - спросила Зина.

- Глупости, - ответила мать. - Не видишь, разве, что он смеется над тобою?

- У него и хвостик есть, вот такой маленький, - проговорил Тема, показывая рукой размер хвоста.

- Мама?!

- Тема, перестань глупости говорить.

Тема смолк, но продолжал показывать руками размеры хвоста.

- Мама?!

- Тема, что я сказала?

- Я ничего не говорю.

- Он показывает руками - какой хвостик.

- Еще одно слово, - и я вас обоих в угол поставлю, - не глядя на Тему, ответила мать.

Он безбоязненно опять показал Зине размеры хвоста. Зина мгновенно подумала и в отместку высунула язык. Тема в долгу не остался и начал делать ей гримасы. Зина отвечала тем же, и некоторое время они усердно старадись перещеголять друг друга в этом искусствр. Тема окончательно взял верх, скорчив такое лицо, что Зина не выдержала и фыркнула.

- Тема, садись за маленький столик спиною к Зине и не смей вставать и поворачиваться, пока не кончишь уроков. Стыдись! Ленивый мальчик.

Водворилась тишина, и Тема наконец благополучно кончил свои занятия. Последнюю латинскую фразу ему лень было учить, и он, отвечая матери и указывая, до каких пор ему было задано, показал пальцем до выпущенных им преедлогов. Вообще поверка по латинскому языку была слаба; мать в нем знала меньше Темы и познакомилась с языком при помощи самого же Темы, с целью хоть как-нибудь проверять занятия своего ленивого сына. Но это приносило скорее вред, чем пользу, и Тема, ради одного школьничества, часто морочил мать, смотря на нее как на подготовительную для себя школу по части надувания более опытных своих учителей.

Когда уроки кончились, Тема, посмотрев на часы, с наслаждением подумал об остающемся до сна часе, совершенно свободном от всяких забот. Он заглянул в темную переднюю и, заметив там Еремея, топившего соломой печь, через ворох соломы перебрался к нему и, сев рядом с ним, стал, как и Еремей, смотреть в ярко горевшую печь. Все новая и новая солома быстро исчезала в огне. Тема усердно помогал Еремею задвигать солому и с интересом ждал, когда потемневшая печь справится с новой порцией. Вот только искры да пепел сквозят через свежую охапку, и кажется, никогда она не заагорится; вот как-то лениво вспыхнуло в одном, другом, третьем месте,и , охваченная вдруг вся сразу, солома с страшной, откуда-то взявшеюся силой огня уже рвется и исчезает бесследно в пожирающем ее пламени. Ярко и тепло до боли.

И опять оба, и Еремей и Тема, ждут нового взрыва.

- Еремей, ты от брата получил письмо из деревни?

- Получил, - отвечает Еремей.

- Что он пишет?

- Пишет, что, слава богу, урожай был. Четвертую лошадь купили.

Еремей оживляется и рассказывает Теме о земле, посеве, хозяйстве, которое совместно с ним ведет брат.

- Вот, к празднику, евли бог даст, попрошусь у папы в деревню, - говорит Еремей.

- Как, на елке не будешь?

Еремей снисходительно улыбается и говорит:

- Там же ж у меня рыдня - сваты, дружки...

- Ты кого больше всех любишь?

- Я всех люблю.

И от сладкой мысли свидания у Еремея рисуются приятные сердцу картины: повязанные головы хохлуш, хустки, тяжелые чеботы, расписная хата, на столе вареники, галушки, горилка, а за столом разгоревшиеся, добродушные, веселые и "ледащие лыца" Грицко, Остапов, Дунь и Марусенек.

- Как ты думаешь, Еремей, мне что подарят на елку?

Еремей оставляет мечты и внимательно смотрит своим одним глазом в огонь:

- Мабуть, ружье?

- Настоящее?

- Настоящее, должно буть, - нерешительно говорит Еремей.

- Вот, Темочка, - говорит подошедшая и присевшая Таня, - вырастайте скорей да в офицеры поступайте... сабля сбоку, усики такие...

- Я не буду офицером, - равнодушно говорит Тема, задумчиво смотря в огонь.

- Отчего не будете? Офицерам хорошо.

И Еремей соглашается, что офицерам хорошо.

- Енералом будете, як папа ваш.

- Мама не хочет, чтобы я был офицером.

- А вы попросите.

- Не хочу. Я ученым буду... как Томылин.

- Не люблю я их; я одного учителя видала, - такой некрасивый, худой... Военный лучше... усики.

- У меня тоже будут усы, - говорит Тема и старается посмотреть на свою верхнюю губу.

Таня смотрит и целует его. Тема недовольно отстраняется.

- Зачем ты целуешь?

- Скорее расти будут усы...

- Отчего скорее?

Таня молча смотрит лукаво на Еремея и улыбается. Тема переводит глаза на Еремея, который тоже загадочно улыбается и весело глядит в пчку.

- Еремей, отчего?

- Да тау, она шуткует, -
Страница 17 из 25 Следующая страница