Николай Георгиевич Гарин-Михайловский. ДЕТСТВО ТЁМЫ Страница 18

говорит Еремей и медленно встает, так как топка печки кончилась.

Тема тоже встает и идет.

В столовой Зина, придвинув свечку, осторожно держит над ней сахар, который тает и желтыми прозрачными каплями падает на ложку, которую Зина держит другой рукой.

Наташа, Сережа и Аня внимательно следят за каждою каплей.

- И я, - говорит Тема, бросаясь к сахарнице.

- Тема, это для Наташи, у нее кашель, - протестует Зина.

- У меня тоже кашель, - отвечает Тема и с сахаром и ложкой лезет на стол. Он усаживается с другой стороны свечи и делает то же, что Зина.

- Тема, если ты только меня толкнешь, я отниму свечку... Это моя свечка.

- Не толкну, - говорит Тема, весь поглощенный работой, с высунутым от усердия языком.

У Темы на ложку падают какие-то совсем черные, пережженные, с копотью, капли.

- Фу, какая гадость, - говорит Зина.

Маленькая компания весело хохочет.

- Ничего, - отвечает Тема, - больше будет... - И он с наслаждением набивает себе рот леденцами в саже.

- Дети, спать пора, - говорит мать.

Тема, Зина и вся компания идут к отцу в кабинет, целуют у него руку иг оворят:

- Паап, покойной ночи.

Отец отрывается от работы и быстро, озабоченно одного за другим рассеянно крестит.

Тема у себя в комнате молится перед образом богу.

Медленно, где-то за окном, с каким-то однообразным отзвуком, капля за каплей падает с крыши вода на каменный пол террасы. "Денл, день, день" - раздается в ушах Темы. Он прислушивактся к этому звонку, смотрит куда-то вперед и, забыв давно о молитве, весь потонул в ощущениях прожиоого дня: Еремей, Кейзеровна, дочка Бориса Борисовича, Томылин с матерью...

"Вот хорошо, если б Томылин был мой отец", - думает вдруг почему-то Тема.

Эта откуда-то взявшаяся мысль тут же неприятно передергивает Тему. Томылин в эту минуту как-то сразу делается ему чужим, и взамен его выдвигается образ сурового, озабоченнтго отца.

"Я очень люблю папу, - проносится у него приятное сознание сыновней любви. - И маму люблю, и Еремея, и Бориса Борисовича, всех, всех".

- Артемий Николаевич, - заглядывает Таня, - ложитесь уже, а то завтра долго будете спать...

Тема неприятно оторван.

Да, завтра опять вставать в гимназию; и завтра, и послезавтра, и целый ряд скучных, тоскливых дней...

Тема тяжело вздыхает.



VIII



ИВАНОВ



Через несколько дней Борис Борисович умер. Мать его и тетка поступили в приют, женв и старшая дочь, заботами Аглаиды Васильевны, попали в институт, жена - экономкой, дочь - классной дамой. Младшую дочл Аглаида Васильевна взяла к себе, а бывшую у нее фрейлейн устроила надзирательницею детского приюта.

На место Бориса Борисовича пришел толстый, каснощекий молодой немец, Роберт Иванович Клау.

Ученики сразу почувствовали, что Роберт Иванович - не Борис Борисшвич.

Дни пошли за днями, бесцветные своим однообразием, но сильные и бесповоротные своими общими результатами.

Тема как-то незаметно сошелся с своим новым соседом, Ивановым.

Косые глаза Иванова, в первое время неприятно поражавшие Тему, при более близком знакомстве начали производить на него какое-то манящее к себе, особенно сильное впечатление. Тема не мог дать отчета, что в них было привлекательного: глубже ли взгляд казался, светлее ли как-то был он, но Тема так поддался очарованию, что стал и сам косить, сначала шутя, потом уже не замечая, как глаза его сами собою вдруг скашивались.

Матери стоило большого труда отучить его от этой привычки.

- Что ты уродуешь свои глаза? - спрашивала она.

Но Тема, чувствуя себя похожим в этот момент на Иванова, испытывал бесконечное наслаждение.

Иванов незаметно втянул Тему в сферу своего влияния.

Вечно тихий, неподвижный, никого не трогавший, как-то равнодушно получавший единицы и пятерки, Иванов почтм не сходил с своего места.

- Ты любишь страшное? - тихо спросил однажды, закрываы рукою рот, Иванов во время какого-то скучного урока.

- Какое страшное? - повернулся к нему Тема.

- Да тише, - нервно проговорил Иванов, - сиди так, чтобы незаметно было, что ты разговариваешь. Ну, про страшное: ведьм, чертей...

- Люблю.

- В каком роде любишь?

Темп подумал и ответил:

- Во всяком роде.

- Я расскажу тебе про один случай в Испании. Да не поворачивайся же... сиди, как будтто слушаешь учителя. Ну, так. В одном замке в Испании пришлось как-то заночевать одному путешественнику...

У Темы по спине уже забегали мурашки от предстоящего удовольствия.

- Его предупреждали, что в замке происходит по ночам что-то страшное. Ровно в двенадцать часов отворялись все двери...

У Темы широко раскрылись глаза.

- Опусти глаза!.. Что ты смотришь так?.. Замметят... Когда страшно сделается, смотри в книгу!.. Вот так. Ровно в двенадцать часов отворялись сами собою двери, зажигались все свечи, и в самой дальней комнате показывалась вдруг высокая, длинная фигура, вся в белом... Смотри в книгу... Я брошу рассказывать.

Тема, кпк очарованный, слушал.

Он любил эти страшные рассказы, неистощимым источником которых являлся Ивано.в Бывало, скажет Иванов во вреая рекреации: "Не ходи сегодня во двор, буду рассказывать". И Тема, как прикованный, оставался на месте. Начнет и сразу захватит Тему. Подопрется, бывало, коленом о скамью и говорит, говорит - так и льется у него. Смотрит на него Тема, смотрит на маленький, болтающийся в воздухе порыжелый сапог Иванова, на лопнувшую кожу этого сапога; смотрит на едва выглядывающий, засаленный, покрытый перхотью форменный воротничок; смотрит в его добрые светящииеся глаза и слушает, и чувствует, что любит он Иванова, так любит, так жалко ему почему-то этого маленького, бедно одетого мальчика, которому ничего, кроме его рассказов, не надо, - что готов он, Тема, прикажи ему только Иванов, все сделать, всем для него пожертвовать.

- Как много ты знаешь! - сказал раз Тема, - как ты все это можешь выдумать?

- Какой ты смешной, - ответил Иванов. - Разве это моя афнтазия? Я читаю.

- Разве такие вещи печатают?

- Конечно, печатают. Ты читаешь что-нибудь?

- Как читаю?

- Ну, как читаешь? Возьмешь какой-нибудь рассказ, сядешь и читаешь.

Тема удивленно слушал Иванова. В его голове не вмещалось, чтоб можно было добровольно, без урока, сидеть и читать.

- Ты вот попробуй, когда-нибудь я принесу тебе одну занимательную книжку... Только не порви.



Во втором классе Тема уже читал Гоголя, Майн-Рида, Вагнера и втянулся в чтение. Он любил, придя из гимназии, под вечер, с куском хлеба, забраться куда-нибудь в каретник, на чердак, в беседку - куда-нибудь подальше от жилья, и читать, переживая все ощущения вывшдимых героев.

Он познакомился с Ивановым по дому и, узнав его жизнь, еще больше привязался к нему. Добрый, кроткий с теми, кого он любил, Иванов был круглый сирота, жил у богатых родственников, помещиков, но как-то заброшенно, в стороне от всей квартиры, в маленькой, возле самой кухни, комнатке. К нему никто не заглядывал, он тоже не любил ходить в общие комнаты и всегда почти просиживал один у себя.

- Тебе он нравится, мама? - приставал Тема по сто раз к своей матери и, получая утвердительный ответ, переживал наслаждение за своего друга. - Мама, скажи, что тебе больше всего в нем нравится?

- Глаза.

- Правда, глаза? Знаешь, мама, его мать умерла перед тем, как он поступил в гимназию. Я видел ее портрет. Она казачка, мама... Такая хорошенькая... Он на груди в маленьком медальоне носит ее портрет. Он мне показывал, только сказал, чтобы я никому ничего не говорил. Ты тоже, мама, никому не говори. Ах, мама, если б ты знала, как я его люблю!

- Больше мамы?

Тема сконфуженно опускал голову и нерешительно произносил:

- Одинаково...

- лГупый ты мальчик! - улыбаясь, говорила мать.

- Мама, он говорит, чтобы летом я ехал к ним в деревню. Там у них пруд есть, рыбу будем ловить, сад большой; у него большой кожаный диван под окнами, и вишни прямо в окно висят. У дяди его пропасть книг... Мы вдвоем запремся и будем читать. Пустишь меня, мама?

- Если перейдешь в третий класс - пущу.

- Ах, вот счастье будет! Я тебе привезу много вишен. Хорошо?

- Хорошо, хорошо. Пора уж заниматься.

- Так не хочется... - говорил Тема, сладко потягиваясь.

- А в деревню хочется?

- Хочется, - смеялся Тема.

Иногда утром, когда Теме не хотелось вставать, когда почему-либо перспектива идти в гимназию не представляла ничего заманчивого, Тема вдруг вспоминал своего друга, и сладкое чувство охватывало его, - он вскакивал и начинал одеваться. Он переживал наслаждение от мысли, что опять увидит Иванова, который уж будет ждать его и весело сверкнет своими добрыми черными глазами из-под мохнатой шапки волос. Поздороваются друзья, сядут поближе друг к другу и радостно будут улыбаться Корневу, который, грызя ногти, насмешличо скажет:

- Сто лет не видались... Поцелуйтесь на радостях.

В такие минуты Тема считал себя самым счастливым человеком.



IX



ЯБЕДА



Но ничто не вечно под луною. И дружба Темы с Ивановым прекратилась, и мечты о деревне не осуществились, и на самое воспоминание об этих лучших днях из детсьва Темы жизнь безжалостно наложила свою гадливую печать, как бы в отместку за доставленное блаженство.

Учитель французского языка, Бошар, скромно начавший карьеру с кучера, сохранивший свою представительную фигуру, заседал на своем учительском месте так же величественно и добродушно, как в былые дни восседал на козлах своего фиакра. Как прежде, бывало, он по временам стегал свою клячу длинным бичом, так и теперь, от времени до времени, он хлопал своей широкой, пухлой ладонью и кричал громким равнодушным голосом:

- Voyons, voyons dons!*

______________

* Эй, вы, потише! (франц.)



Однажды, по заведенному порядку, шел урок Бошара. Очередной переводил, остальной класс был в каком-то среднем состоянии между сном и бодрствованием.

В маленькое, круглое окошко класса, проделанное в дверях, заглянул чей-то глаз.

Вахнов сложил машинально кукиш, полюбовался им сначала сам, а затем предложил полюбовать
Страница 18 из 25 Следующая страница