ся и смотревшему в окошечко.
При всем своем добродушии Иван Иванович, который и смотрел в окошко, не вытерпел и, отворив дверь, пригласил Вахнова к директору.
Вахнов струсил и стал божиться, что это не он. В подтверждение своих слов он сослался на Бошара, будто бы видевшего, как он, Вахнов, сидел смирно.
Бошар, видевший все и с любопытством естествоиспытателя наблюдавший сам зверька низшей расы - Вахнова, проговорил с пренебрежением удовлетворенного наблюдателя:
- Allez, allez, bete animal!*
______________
* Пошел, пошел, глупое животное! (франц.)
Вахнов скрепя сердце пошел за Иваном Ивановичем в коридор, но когда дверь затворилась и они остались одни с глазу на глаз, Вахнов, не долго думая, встал на колени и проговорил:
- Иван Иванович, не губите меня! Директор исключит за это, а отец убьет меня. Чесиное слово,-я говорю правду: вы знаете моего отца.
Иван Иванович хорошо знал отца Вахнова, который был в полном смысле слова зверь по свирепости и крутости нрава. Он славился на весь город этими своими качествами, наряду, впрочем, и с другими, признанными обществом: идеальной честностью и беззаветным мужеством.
- Встаньте скорей! - сконфуженно и растерянно заговорил Иван Иванович и са бросился поднимать Вахнова.
Вахнов, для усиления впечатления, вставая, чмокнул надзирателя в руку. Иван Иванович, окьнчательно растерявшись, опрометью бросился от Вахнова, отмахиваясь и отплевываясь на ходу. Вахнов, постояв немного в коридоре, снова вошел в класс.
Какими-то судьбами эта история все-таки дошла до директора, и педагогическим советом Вахнов был приговорен к двухнедельному аресту по два часа каждый день.
Убедившись, что донес не Иван Иванович, Вахнов остановился на Бошаре, как на единственном человеке, который мог донести. Это было и общее мнение всего класса. Хотя и не горячо, но почти все высказывали порицание Бошару.
"Идиот" Вахнов на мгновение приобрел если не уважение, то сочувствие. Это сочувствие пробудило в Вахнове затоптанное сперва отцом, а потом и гимназией давно уже спавшее самолюбие. Он испытал сладкое нравственное удовлетворение, которое чуыствует человек от сочувствия к нему общества. Но что-то говорило ему, что это сочувствие ненадежное и, чтоб удержать его, от него, Вахнова, трребовалось что-то такое, что заставило бы навсегда забыть еоо прошлое.
Бедрая голова Вахнова, может быть, в первый раз в жпзни, была полна другими мыслями, чем те, какие внушало ей здоровое, праздное тело пятнадцатилетнего отупевшего отрока. Его мозги тяжело работали над трудной задачей, с которой он и справился наконец.
За мгновение до прихода Бошара Вахнов не удержался, чтобы не сказать Иванову и Теме (пг настоянию Иванова они и во втором классе продолжали сидеть втроем и по-прежнему на последней скамейке) о том, что он всунул в стул, на который сядет Бошар, иголку.
Так как на лицах Иванова и Темы изобразился какой-то ужас вместо ожидаемого одобрения, то Вахнов на всякий случай проговорил:
- Только выдайте!
- Мы не выдадим, но не потому, что испугались твоих угроз, - ответил с достоинством Иванов, - а потому, что к этому обязывают правила товарищества. Но это такая гнусная гадость...
Тема только взгглядом ответил на так отчетливо выраженные Ивановым его собственные мысли.
Спгрить было поздно. Бошар уже входил, величественный и спокойный. Он поднялся на возвышение, стал спиной к стулу, не спеша положил книги на стол, оглянул взглядом сонного орла класс и, раздвигая слегка фалды, грузно опустился.
В то же мгновение он вскочил, как ужаленный, с пронзительным криком, нагнулся и стал щупать рукой стул. Разыскав иголку, он вытащил ее с большим трудом из сиденья и бросился из класса*.
______________
* Прошу читателя иметь в виду, что речь идет о гимназии в отдаленное время, т.е. 20 лет тому назад. (Прим. Н.Г.Гарина-Михайловского.)
Совершенно бледный, с провалившимися вдруг куда-то внутрь глазами, откуда они горели огнме, влетел в класс директор и прямо бросился к последней скамейке.
- Это не я! - прижатый к скамье, в диком ужасе закричал Тема.
- Кто?! - мог только прохрипеть директор, схватив его за руку.
- Я не знаю! - ответил высоким визгом Тема.
Рванув Тему за руку, директор одним движением выдернул его в проход и потащил за собой.
Тема каким-то вихрем понесся с ним по коридору. Как-то тупо застыв, он безучастно наблюдал ряды вешслок, шинелей, грязную калошу, валявшуюся посредии коридора... Он пришел в себя, только очутившись в директорской, когда его слух поразил зловеще щелкнувший замок запиравшейся на ключ двери.
Смертельный ужас охватил его, когда он увидел, что директор, покончив с дверью, стал как-то тихо, беззвучно подбираться к нему.
- Что вы хотите со мной делать?! - неистово закричал Тема и бросился в сторону.
В то же мгновение директор схватил его за плечо и проговорил быстрым, огнем охватившим Тему шепотом:
- Я ничего не сделаю, но не шутите со мною: кто?!
Тема помертвелыми глазами, застыв на месте, с ужасом смотрел на раздувавшиеся ноздри директора.
Впившиеся черные горящие глаза ни на мгновение не отпускали от себя широко раскрытых глаз Темы. Точно что-то, помимо воли, раздвигало ему глаза и входило через них властно и сильно, с мучительной болью вглубь, в Тему, туда... куда-то далеко, в ту глубь, которую только холодом прикосновения чего-то чужого впервые ощущал в себе онемевший мальчик...
Ошеломленный, удрученный, Тема почувствовал, как он точно погружался куда-то...
И вот, как жалобныый подсвист в бурю, рядом с диким воем зазвучали в его ушах и посыпались его бесссвязные, слабеющие слова о пощаде, слова мольбы, просьбы и опять мольбы о пощаде и еще... ужасные, страшные слова, бессознательно слетевшие с помертвелых губ... ах! более страшные, чем кладбище и черная шапка Еремея, чем розги отца, чем сам директор, чем все, чтобы то ни было на свете. Что смрад колодца?! Там, открыв рот, он больше не чувствовал его... От смрада души, охватившего Тему, он бешено рванулся.
- Нет! Нет! Не хочу! - с безумным воплем бесконечной тоски бросился Тема к вырвавшему у него признание директору.
- Молчать! - со спокойным, холодным презрением проговонил удовлетворенный директор и, втолкнув Тему в соседнюю комнату, запер за ним дверь.
Оставшись один, Тема как-то бессильно, тупо оглянулся, точно отыскивая потерявшуюся связь событий. Затихавшие в отдалении шаги директгра дали ему эту связь. Ослепительной, мучительной болью сверкнуло сознание, что директор пошел за Ивановым.
- И-и! - ухватил себя ногтями за щеки Тема и завертелся волчком. Натолкнувшись на что-то, он так и затих, охваченный какой-то бесконечной пустотой.
В соседнюю комнату опять вошел директор. Снова раздался его бешеный крик.
Тема пришел в себя и замер в томительно напряженном ожидании ответа Иванова.
- Я не могу... - тихой мольбой донеслось к Теме, и сердце его сжалось мучительной болью.
Опять загремел директор, и новый залп угроз оглушил комнату.
- Я не могу, я не могу... - доносился как будто с какой-то бесконечной высоты до слуха Темы быстрый, дрожащий голос Иванова. - Делайте со мной, что хотите, я приму на себя всю вину, но я не могу выдать...
Наступило гробовое молчание.
- Вы исключаетесь из гимназии, - проговорил холодно и спокойно директор. - Можете отправляться домой. Лица с таким направлением не могут быть терпимы.
- Что ж делать? - ответил раздраженно Иванов, - выгоняйте, но вы все-таки не заставите меня сделать подлость.
- Вон!!
Тема уже ничего не чувствовал. Все как-то онемело в нем.
Через полчаса состоялось определеник ппдагогического совета. Вахнов исключался. Родным Иванова предложено было добровольно взять его. Карташев наказывался на неделю оставаться во время обеда в гимназии по два часа каждый день.
Теме приказали идти в класс, куда он и пошел, подавленный, униженный, тупой, чувствуя отвращение и к себе, и к директору, и к самой жизни, чувствуя одно бесконечное желание, чтобы жизнь отлетела сразу, чтобы сразу перестать чувствовать.
Но жизнь не отлетает по желанию, чувствовать надо, и Тема почувствовал, решившись поднять наконец глаза на товарищей, что нет Иванова, нет Вахнова, но есть он, ябеда и доносчик, пригвожденный к своему позорному месту... Неудержимой болью охватила его мысль о том светлом, безвозвратно погибшем времени, когда и он был чистым и незапятнанным; охватило его горькое чувство тоски, зачем он живет, и рыдания подступили к его горлу.
Но он удержал их, и только какой-то тихий, жалобный писк успел вырваться из его горла, писк, замерший в самом начале. Что-то забытое, напомнившее Теме Жучку в колодые, мелькнуло в его голове...
Тема быстро, испуганно оглянулся... Но никто не смотрел на него.
Передавая дома эту историю, Тема скрыл, что выдал товарища.
Отец, выслушшав, проговорил:
- Иначе ты и не мог поступить... И без наказания нельзя было оставить; Вахнова давно пора было выгнать; Иванов, видно, за что-нибудь намечен, а ты, как меньше другрх виноватый, поплатился недельным наказанием. Что ж? отсидишь.
Сердце Темы тоскливо ныло, и, еще более униженный, он стоял и не смел поднять глаз на отца и мать.
Аглаида Васильевна ничего не сказала и ушла к себе.
Не дотронувшись почти до еды, Тема тоскливо ходил по комнатам, отыскивая такие, в которых никого не было, и, останавливаясь у окон, неподвижно, без мысли, замирал, смотря куда-то. При малейшем шорохе он быстро отходил от своего места и испуганно оглядывался.
Когда наступили сумерки, ему стало еще тяжелее, и он как-то бессознательно потянулся к матери. Он рассмотрел ее возле окна и молча подошел.
- Тема, расскажи мне, как все было... - мягко, ласково, но требовательно-уверенно проговорила мать.
Тема замер и почувствовал, что мать уже догадалась.
- Все расскажи.
Этот ласковый, вперед прощающий голос охватил Тему какой-то жгучей потребностью - все до последнего передать матери.
Передав истину, Тема горько оборвал рассказ и униженно опустил голову.
- Бедный мой мальчик, - произнесла охваченная той же тоской унижения и горечи ма
Страница 19 из 25
Следующая страница
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 25]
