Николай Георгиевич Гарин-Михайловский. ДЕТСТВО ТЁМЫ Страница 8

Тема говорит громко, у него голос крепнет, звучит энергичнее, тверже, и наконец, успокоенный, он продолжает взбираться дальше.

Когда он снова чувствует, что начинает уставать, он опять громко говорит себе:

- Теперь опять отдохну и потом опять полезу. А когда я вылезу и расскажу, как я смешпо кричал сам на себя, все будут мсеяться, и я тоже.

Тема улыбается и снова спокойно ждет прилива сил.

Таким образом, незаметно его голова высовывается наконец над верхним срубом колодца. Он делает последнее усилие, вылезает сам и вытаскивает Жучку.

Теперь, когда дело сделано, силы быстро оставляют его. Почувствовав себя на твердой почве, Жучка энергично встряхивается, бешенр бросается на грудь Темы и лижет его в самые губы. Но этого мало, слишком маало для того, чтобы выразить всю ее благодарность, - она кидается еще и еще. Она приходит в какое-то безумное неистовство!

Тема бессильно, слабеющими руками отмахивается от нее, поворачивается к ней спиной, надеясо этим маневром спасти хоть лицо от липкой, вонючей грязи.

Занятый одной мыслью - не испачкать об Жучку лицо, - Тема ничего не замечает, но вдруг его глаза случайно падают на кладбищенскую стену, и Тема замирает на месте.

Он видит, как из-за стены медленно поднимается чья-то черная, страшная голова.

Напряженные нервы Темы не выдерживают, он испускает неистовый крик и без сознания валится на траву к великой радости Жучки, которая теперь уже свободно, без препятствий выражает ему свою горячую любовь и признательность за спасение.

Еремей (это был он), подымавшийся со свеженакошенной травой со старого кладбища, - ежедневная дань с покойников в пользу двух барских коров, - увидев Тему, довольно быстро на этот раз сообразил, что надо спешить к нему на помощь.

Через час Тема, лежа на своей кроватке, с ледяными компрессами на голове, пришел в себя.

Но уж связь событий потерялась в его воспаленном мозгу; предметы, мысли проходили перед ним вопросами: отчего все так встревоженно толпятся вокруг него? Вот мама...

- Мама!

Отчего мама плачет? Отчего ему тоже хочется плкаать? Что говорит ему мама? Отчего так вдруг хорошо ему стало? Но зачем же уходит от него мама, зачем уходят все и оставляют его олного? Отчего так темно сделалось? Как страшно вдруг стало! Что это лезет из-под кровати?!

- Это папа... милый папа!!

"Ах нет, нет, - тоскливо мечется мальчик, - это не папа, это что-то страшное лезет".

- Иди, иди, иди себе! - с диким страхом кричит Тема. - Иди! - и крик его переходит в какой-то низкий, полный ужаса и тоски рев.

- Иди! - несется по дому. И с напряженной болью прислушиваются все к этому тяжелому горячечному бреду.

Всем жаль маленького Тему. Холодное дыхание смерти ярко колеблет вот-вот готовое навсегда погаснуть разгоревшееся пламя маленькой свечки. Быстро тает воск, быстро тает оболочка тела, и уже стоит перед всеми горячая, любящая душа Темы, стоит обнаженная и тянет к себе.



V



НАЕМНЫЙ ДВОР



Прохгдили дни, недели в томительной неизвестности. Наконец здоровый организм ребенка взял верх.

Когда в первый раз Тема показался на террасе, похудевший, выросший, с коротко остриженными волосами, - на дворе уже стояла теплая осень.

Щурясь от яркого солнца, он весь отдался веселым, радостным ощущениям выздоравливающего. Все ласкало, все веселило, все тянуло к себе: и солнце, и небо, и видневшийся сквозь решетчатую ограду сад.

Ничего не переменилось со времени его болезни! Точно он только часа на два уезжал куда-нибудь в город .

Та же бочка стоит посреди двора, по-прежнему такая же серая, рассохшаяся, с еле державшимися широкими колесами, с теми же запыленными деревянными осями, мазанными, очевидно, еще до его болезни. Тот же Еремей тянет к ней ту же упирающуюся по-прежнему Буланку. Тот же петух озабоченно что-то толкует под бочкой своим курам и сердится по-прежнему, что они его не понимают.

Все то же, но все радует своим однообразием и будто говорит Теме, что он опять здоров, что все точно только и ждали его выздоровления, чтобы снова, вступив в прежнюю связь с ним, зажить одною общею жизнью.

Ему даже казалось, что вся его болезнь была каким-то сном... Только лето прошло...

До его слуха долетели из отворенного окна кабинета голоса матери и отца и заставили его еще раз почувствовать прелесть выздоровления.

Речь между отцом и матерью шла о нем.

Разговора в подробностях он не понял, но суть его уловил. Она заключалась в том, что ему, Теме, разрешат бегать и играть на наемном дворе.

Наемный двор - громадное пустопорожнее место, принадлежавшее отцу Темы, - примыкало к дому, где жила вся семья, отделяясь от него сплошной стеной. Место было грязное, покрытое навозом, сорными кучами, и только ткм и сям ютились отдельные землянки и низкие, крытые черепицей флигельки. Отец Темы, Николай Семенович Карташев, сдавал его в аренду еврею Лейбе. Лейба, в свою очередь, сдавал по частям: двор - под заезд, лавку - еврею Абрумке, в кабаке сидел сам, а квартиры в землянках и флигелях отдавал внаем всякой городской голытьбе. У этой гои было мало денег, но зато много детей. Дети - оборванные, грязные, но здоровые и веселые - целый день бегали по двору.

Мысль о наемном дворе давно уже приходила в голову матери Темы, Аглаиде Васильевне.

Нередко, сидя в беседке за книгой, она невольно обращала внимание на эту ватагу вечно возбужденных веселых ребятишек. Наблюдая в бинокль за их играми, за их неутомимой беготней, она часто думала о Теме.

Нередко и Тема, прильнув к щелке ворот, разделявших оба двора, с завистью следил из своей сравнительно золотой темницы за резвой толпой. Иногда он заикался о разрешении побагать на наемном дворе; мать слушала и нерешительно отклоняла его просьбу..

Но болезнь Темы, упрек мужа относительно того, что Тема не воспитывается как мальчик, положили конец ее колебаниям.

Как натура непосредственная и впеяатлительная, Аглаида Васильевна мыслила и решала вопросы так, как мыслят и решают только такие натуры. С виду ее решения часто бывали для окружающих чем-то неожиданным; в действительности же тот процесс мышления, результатом которого получалось такое с виду неожиданное решение, несомненно существовал, но происходил, так сказать, без сознательного участия с ее стороны. Факты накоплялись, и когда их собиралось достаточно для данного вывода, - довольно было ничтожного толчка, чтобы запутанное до того времени положение вещей освещалось сразу, с готовыми уже выводами.

Так было и теперь. Упрек мужа был этим толчком, и Аглаида Васильевна пошла в кабинет к нему поговорить о пришедшей ей в голову идее. Результатос разговора было разрешение Теме посещать наемный двор.



Через две недели Тема уже носился с ребятишками наемного двора. Он весь отдался ощущеням совершенно иной жизни своих новых приятелей - жизни, ни в чем не схожей с его прежнец, своим контрастом, неизгладимыми образами отпечатлевшейся в его памяти.

Наемный двор, как уже было сказано, представлял собой сплошной пустырь, заваленный всевозможными кучами.

Для всех эти кучи были грязным сором, выбрасываемым раз в неделю, по субботам, из всех этих нищенских лачуг, но для оборванных мальчишек они представляли собою неисчерпаемые источники богатств и наслаждений. Один вид их - серый, пыльный, блестящий от кусочков битого стекла, сиявших на солнце всеми переливами радуги, - уже радовал их сердца. В этих кучах были зарыты целые клады: костяшки для игры в пуговки, бабки, нитки. С каким наслаждением, бывало, в субботу, когда выбрасывался свежий сор, накидывалась на него ватага жадных ребятишек, и в числе их - Тема с Иоськой.

Вот дрожащими от волнения руками тянется кусочек серой нитки и пробуется ее крепость. Она годится для пусакния змея, - ничего, что коротка, она будет связана с другими такими же нитками; ничего, что в ней запутались какие-то волосы и что-то прилипло, что она вся сбита в один запутанный комок, - тем больше наслаждения будет, когда, собравши свою добычу, ватага перелезет через кладбищенскую стену и, усевшись где-нибудь на старом памятнике, станет приводить в порядок свое богатство.

Тема сидит, весь поглощенный своей трудной работой. Глаза его машинально блуждают по старым покосившимся памятникам, и он думает: какой он глупый был, когда испугался головы Еремея.

Гераська, главный атаман ватаги, рассказывает о ночных похождениях тех, которых зарывают без отпевания.

- Прикинет тебе дорогу и ведет... ведет, ведет... Вот будто, вот сейчас домой... Так и дотяннет до петухов... Как кочета закричат, ну и будет, - глядишь, а ты на том же месте стоишь. Верно! Накажи меня бог! - крестится в подтверждение своих слов Гераська.

- Что ж? Это ни капельки не страшно, - пренебрежительно замечает Тема.

- Не страшно? - воспламеняется Гераська. - А попади-ка к ним под сочельник, они тебе покажут, как не страшно! Погляжу я на тебя, когда Пульчиха...

Пульчиха, старая, восьмидесятилетняя, высокая, толстая одинокая баба, занимала одну из лачуг наемного двора. Она всегда отличалась угрюмым, сосредоточенным, несообщительным нравом и всегда нагоняла на детей какой-то инстинктивный ужас своим низким, грубым голосом, когда гоняла, бывало, их подальше от своих дверей.

Однажды дверь обыкновенно аккуратной Пульчихи оказалась затворенной, несмотря на то, что все давно уже встали. Гераська сейчас же, заметив эту ненормальность, заглянул осторожно в окошечко лачуги и с ужасом отскочил нажад: выпученные глаза Пульчихи страшно смотрели на него со своего вздутого, посинелого лица.

Преодолев ужас, Гераська опять заглянул и разглядел тонкую бечевку, тянувшуюся с потолка к ее шее. Пульчиха, казалось, стояла на коленях, но не касаясь пола, а как-то на воздухе. Подняли тревогу, выломалп дверь, вытащили старуху из петли, но уж все было кончено - Пульчиха умерла. Ее отнесли к "висельникам", а лачуга так и оставалась пустой, не привлекая к себе новых квартирантов.

Эта неожиданная, страшная смерть Пульчихи произвела на ватагу сильное, потрясающее впечатление.

- Ты думаешь, - продолэал Гераська, воодушевляясь, и мурашки забегали по спинам ватаги, - ты дмаешь, она подохла? держи карман! Вот пусть-ка снимет кто ее хату?! А-га!
Страница 8 из 25 Следующая страница