Вот тогда и узнает, где эта самая Пульчиха, как она, подлая, ночью притащится на четвереньках под окно и станет смотреть, что там делают. Рожа страшная, си-и-и-няя, вздутая, зубами ляскает, а глазищи так и ворочаются, так и ворочаются... Накажи меня бог! Она и сейчас каждую ночь шляется, сволочь, и пока ей в брюхо не забьют осиновый кол, она так и будет лазить. А забьют, ну и шабаш!
Рассказ производит потрясающее впечатление. Тема давно сорван со своих скептических подмостов и с напряженным лиуом следит за каждым движением Гераськи.
Напряженнее всех всегда слушает Колька, у которого даже жилы надуваются на лбу, а рот остается открытым и тогда, когда все остальные уже давно пришли в себя.
- У-у! - ткнет ему, бывало, Яшка пальцем в открытый рот.
Поднимется хохот. Колька вспыхнет и наметит обидчику прямо в ухо. Но Яшка увернется и со смехом отбежит в сторону. Колька пустится за ним, Яшка от него. Смех и общее веселье.
Солнце окончательно исчезает за деревьями; доносятся крикливые голоса матерей всех этих Герасек, Колек, Яшек; ватага шумно карабкается по стене, с размаху прыгает во двор и расходится. Тема некоторое время наблюдает, как родители встречают запоздалых друзей шлепками, и нехотя возврвщается со своим оруженосцем Иоськой домой. Все ему так нравится, все внутри так живет у него, что он жалеет в эту минуту только о том, что не может вечно оставаться на наемном дворе, вечно играть со своими новыми друзьями.
Вечером за чайным столом сидит вся семья, сидит Тема, и образы двора толпятся перед ним. Он как-то смутно вслушивается в разговор и оживляется лишь тогда, когда до его слуха долетает жалоба пришедшего арендатора на то, что номер Пульчихи по-прежнему не занят.
- Он и не будет никогда занят, - авторитетно заявляет Тема.
На вопрос "почему?" Тема сообщает причину. Заметив, что рассказ производит впечатление, Тема продолжает, стараясь подражать во всем Гераське:
- Как кто наймет, она, подлая, полезет к окну, морда си-иняя, зубами ляскает, сама вздутая, подлая...
Тема все силы напрягает на последнем слове.
- Боже мой! что это?! - восклицает мать.
Тема немного озадачен, но доканчивает:
- А вот если ей в брюхо кол осиновый загнать, она, сволочь, перестанет ходить.
На другой день Тему на наемный двор не пускают, и весь день посвящается чистке от нравственного сора, накопившегося в душе Темы.
Тщательное следствие никакого, впрочем, особенного сора не обнаруживает, хотя одна не совсем красивая история как-то сама собой выплывает на свет божий.
В числе игр, развлекавших ребятишек, были и такие, в которых сорные кучи были ни при чем, а именно: "дзигм" - вид волчка, свайка, мяч и орехи. Последняя игра требовала уже денег, так как орехов Абрумка даром не давал. Был, конечно, способ достать орехов в саду. Но орехи сада не годились: они были слишком крупны, шетоховаты, а для игры требовались маленькие орехи, круглые и легкие. Ничего, что внутри их все давно сгнило, зато они хорошо каттлись в ямку. В случае крайности за три садочых ореха Теме давали один Абрумкин. Эти садовые орехи тоже нелегко давались. Тема должен был рвать их с риском попасться; иногда ломались ветви под его ногами, что тоже мог заметить зоркий глаз отца. Тема придумал выход более простой. Он пришел раз к Абрумке и сказал:
- Абрумка, скоро будет мое рождение, и мне подарят двадцать кьпеек. Дай мнр теперь орехов, а в рождение я тебе отдам деньги.
Абрумка дал. Таким образом, набралось на двадцать копеек. Тема некоторое время не ходил к Абрумке, но нужда заставила, и, придя к нему, он сказал:
- Абрумка, дай мне еще орехов.
Но Абрумка напомнил Теме, что в рождение ему подарят только двадцать копеек.
Тогда Тема сказал Абрумке:
- Я забыл, Абрумка, мне Таня обещала еще десять копеек подарить.
Абрумка подозрительно покосился на Тему. Тема покраснел и почувствовал к Абрумке что-то враждебное и злое. Он уже хотел убежать от гадпого Абрумки и отказаться от своего намерения взять у него еще орехов, но так как Абрумка пошел в лавку, то и Тема передумал и направился за ним. Абрумка копался за темным, грязным прилавком, отыскивая между загаженными мухами полками грязную банку с гнилыми орехами, а Тема ждал, пугливо косясь на соседнюю, тоже темную, комнату, где в полумраке на кровати обрисовывалась фигура больной жены Абрумки. Она уже давным-давно не вставала и лежала на своей кровати, казалось, засунутая в пуховую перину, - вечно больная, бледная, изможденная, с горевшими чеерными глазами, с всклокоченными волосами, - и изредка тихо, мучительно стонала.
Получив орехи, Тема опрометью бросилчя из лавки, подальше от страшной жены Абрумки, у которой Гераська ка-кто умудрился заметить хвостик и сам своими глазами видел, как она однажды верхом на метле, ночью под шабаш, вылетела в трубу. Так как Гераська при этом снял шапку, перекрестился и сказал: "Накажи меня бог!" - то сомнения быть не могло в справедливости его слов.
Получив орехи и проиграв их, Тема больше уже не решался идти к Абрумке. Он чувствовал, что надул его, и это его мучило. Ему казалось, что и Абрум это понял. Тема чувствовал свою вину перед ним и без щемящего чувства не мог смотреть на угнетенную фигуру вечно торчавшего у своих дверей Абрумки.
Иногда вдруг, среди веселой игры, мелькнет перед Темой образ Абрумки, вспомнится близость дня рождения, безвыходность положения, и тоскливо замрет сердце. Только одно утешение и было, что день рождения еще не так близок. Но беда пришла раньше, чем ждал Тема. Однажды Абрумка, никогда не отходивший ни на шаг от своей лавочки, вдруг, заметив Тему во дворе, пошел к нему.
Тема при его приближении вильнул было, как будто играя, в кирпичный сарай, но Абрумка вошел и в сарай и потребовал от Темы денег, мотивируя нужду в деньгах неожиданной смертью жены.
Тема уже с утра слышал от своих тоуарищей, что жена Абрумки умерла; слышал даже подробный рассказ, как Абрумка сам задушил ее ночью, наложив ей на голову подушку, и, усевшись; сидел на этой подушке до тех пор, пока его жена не перестала хрипеть; затем он слез и лег спать, а утром пошел и сказал всем, что его жена муерла.
- Ты сам видел? - спросил с широко открывшимися глазами Тема.
- Накажи меня бог, видел! - проговоорил Гераська и в доказательство снял шапку и перекрестился.
Теперь этот Абрумка, как будто он никогюа не душил своей жены, стоял перед Темой в темном сарае и требовал денег.
Теме стало страшно: а вдруг и его злой Абрумка сейчас задушит и пойдет скажет всем, что Тема взял и сам умер.
- У меня нет денег, - ответил Тема коснеющим языком.
- Ну, так я лучше папеньке скажу, - просительно проговорил Абрумка, - очень нужно, нечем хоронить мою бедную Химку...
И Абрум вытер скатившуюся слезу.
- Нет, не говори, я сам скажу, - быстро проговорил Тема, - я сейчас же принесу тебе.
У Темы пропал всякий страх к Абрумке. Искреннее, неподдельное горе, звучавшее в его словах, повернуло к нему сердце Темы. Он решил немедленно идти к матери и сознатьяс ей во всем.
Он застал мать за чтением.
Тема горячо обнял мть.
- Мама, дай мне тридцать копеек.
- Зачем тебе?
Тема замялся и сконфуженно проговорил:
- Мне жалко Абрумки, ему нечем похороеить Химку, я обещал ему.
- Это хорошо, что тебе жаль его, но все-таки обещать ему ты не имел никакого права. Разве у тебя есть свои деньги? Только своими деньгами можно располагать.
Тема напряженно, сконфуженно слушал, и когда Аглаида Васильевна вынесла ему деньги, он обнял ее и горячо ответил ей, мучимый раскаянием за свою ложь:
- Милая моя мама, я никогда больше не буду.
- Ну, иди, иди, - ласково отвечала мать, целуя его.
Тема бежал к Абрумке, и в воображеии рисовалось его лицо, полное блаженства, когда он увидит принесенные ему Темой деньги.
Раскрасневшись, с блестящими глазами, он влетел в лавочку и, чувствуя себя хорошо и смело, как до того времени, когда он еще не сделался должником, проговорил восторженно:
- Вот, Абрумка!
Абрумка, рывшийся за прилавком, молча поднял голову и равнодушно-уныло взял протяпутые ему деньги. Но, взглянув на разочарованного Тему, Абрумка инстинктивно понял, что Теме нет дела до его горя, что Тема поглощен собой и требует награды за свой подвиг. Движимый добрым чувством, Абрумка вынул одну конфетку из банки, подал ее мальчику и, потрепав его по плечу, проговорил рассеянно:
- Хороший панич.
Теме не по душе была фамильярность Абрумки, не по душе было равнодушие, с каким последний принял от него деньги, и восторженное чувство сментлось разочарованием. То, что-то близкое, что он за мгновение до этого чувствовал к обездоленному, тихому Абрумке, сменилось опять чем-то чужим, равнодушным, брезгливым. Тема уже хотел оттолкнуть конфетку и убежать, хотел сказать Абрумке, что он не смеет трепать его по плечу, потому что он - Абрумка, а он Тема - генеральский сын, но что-то удержало его. Он на мгновение почувствовал унизительное бессилие от своей неспособности обрезать так, как, наверно, обрезала бы Зина, и, скрывая брезгливость, разочарование, раздражение и сознание бессилия молча взял конфетку и, не глядя на Абрумку, уже собирался поскорее вильнуть из лавки, как вдруг дверь отворилась, и Тема увидел, что происходило в другой комнате. Там толпа грфзных евреек суетливо доканчивала печальный обряд. Тема увидел что-то белое, спеленатое и догадался, что это что-то было тело жены Абрумки. В комнате, обыкновенно темной, было теперь светло от отворенных окон; кровать, на которой лежала больная, была пуста и прибрана. "И никогда уж больше не будет лежать на ней жена Абрумки", - подумал Тема. Ее сейчас понесут на кладбище, зароют, и останется она там одна с червями, тогда как он, Тема, сейчас выбежит из лавочки, и счастливый, полный радости жизни будет играть, смотрть на веселое солнце, дышать воздухом. А она не может дышать. Ах, как хорошо дышать! И Тема вздохнул всей грудью. Как хопошо бегать, смеяться, жить!.. А она не может жить, она никогда не откроет глаз и никогда, никогда не ляжет больше на эту кровать. Как пусто, тяжело стало на душе Темы. Какой мрак и тоска охватили его от формулированного в первый раз понятия о смерти. Да, это все пройдет. Не
Страница 9 из 25
Следующая страница
[ 1 ]
[ 2 ]
[ 3 ]
[ 4 ]
[ 5 ]
[ 6 ]
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 25]
