что будет молотом, дробящим эту мишуру, а то так и расплывется в ней без остатка. И тогда ты будешь окончательная дрянь, которую в свое время и отвезут, как падаль, на кладбище те, которые к этому делу приставлены.
При всем своем неверии будешь и крест целовать, словом, можешь, как сложится жизнь, превратиться, полностью превратиться в одну из тех гадин, которые неуклонно, каждая с своей стороны, охраняют существующую каторгу всей нашей жизни. Вся надежда, повторяю, на твою искренность, которая, просыпаясь от поры до времени, будет, помимо, может быть, и твоей воли, разрушать то, что уже будет создано тобой. А может быть, я и ошибаюсь. Во всяком случае, я теперь посылаю Аделаиде Боррсовне книги и пишу ей; от тебя кланяться?
- Кланяйся, конечно. Но, умоляю тебя, не затевай ничего из области неисполнимого. Понимаешь?
- Понимаю, понимаю. С чего ты взял, что я хочу быть свахой? Если ты сам не хочешь...
- Не не хочу, а не могу.
- Ну, не можешь... Во всяком случае, можешь быть уверен, что уж меня-то никогда не причислишь к людям, исполняющим твои желанья, помогающим тебе жить, как ты хочешь... Дудки-с...
Маня сделала брату нос и ушла.
Она писала в тот день, между прочим, Аделаиде Борисовне: "Тёма у нас ходит грустный, пустой и занимается самобичеванием. Сегодняя мы с ним говорили о тебе. Он говогил, что ты ангел, а он грязь. А я ему еще прибавила. Теперь он сидит на террасе и безнадежно смотрит в небо. Кроме того, что тебя нет, его убивает, что он до сих пор без дела, и с горя хочет ехать на войну в качестве уполномоченного дяди Мити по поставке каких-то транспортов, подвод, быков, лошадей. И пускай едет: с чегт ни начинать, лишь бы начал, а в Рим все дороги ведут".
Карташев действительно после некоторых колебаний принял предложение дяди быть его представителем.
Дядя Карташева взял на себя поставку двух тысяч подвод. Из них: его собственных - четыреста, Неручева - шестьсот, а остальные - тысячу - они получат.
Сдача подвод назначалась в Бендерах, а затем Карташев с этими подводами должен был отправляться, под наблюдением интендантских чиновников, в Букарешт и далее на театр военных действий.
Самым неприятным в этом деле были сношения с интендантством.
- Ты должен будешь, - пояснял ему дядя, - их кормить и поить, сколько захотят. Затем за каждую подводу, за соответственное количество дней они тебе будут выдваать квитанцию, причем в их пользу они уберживают с каждой подводы по два рубля.
- Но вебь это значит взятки давать ?
- Тебее какое дело? Никаких взяток давать ты не будешь. Будет у тебя квитанция, скажем, на десять тысяч рублей, ты и распишешься, что полычил десять, а получишь восемь. Вот и все... Ведь это же коммерческое дело: не мы же что-нибудь незаконное делем. Так всегда и везде делается: дают цену хорошую, отделить два рубля можно, а не отделишь - все дело погибнет.
- Я боюсь, что я вам не буду годиться для этого дела.
- Именно ты и будешь годиться, потому что тут расходы, которых нельзя учесть, и единственное - это выбор надежного человека, который меня не обманет. Жалованье я тебе назначаю пятьсот рублей в месяц, содержание мое. Две тысячи теле дано на экипировку и десять пррцентов от чистой пользы. Это может составить двадцать и даже тридцать тысяч.
- Да, но вот эта ужасная сторона с интендантством.
- Да ничего, ей-бггу, ужасного нет, по крайней мере, жизнь узнаешь. И интендантов много знакомых: в транспортах почти исключительно все наши помещики.
Дядя называет фамилии.
- И неужели они таки будут брать?
- А, дитя мое! Да, слава богу, что берут. Слава богу, что Василий Петрович, тот, конечно, брать не будет, - и зачем только лезет, - не в транспортах. Едва уговорили его не идти в транспорт и не портить дела...
Василий Петрович Шишков был сосед и даже далекий родственник Карташевых, когда-то очень богатый человек, но теперь очень обедневший, с одним имением, заложенным по нескольким закладным. Всегда чудак и оригинал.
- Ах, какая все-таки гадость, - удрученноо повторял Карташев.
- Да никакой же гадости, сердце мое, нет, - повторял дядя. - Я хочу заработать деньги, тридцать тысяч. Гадость это?
- Вы пшдрядчик, и если вы выполните ваш подряд... Хотя тоже...
- Ну, что тоже? Ведь и железная дорога тоже подрядчиками строится - концессионер, жидовский приказчик, значит, и дорогу тебе строить нельзя. Куда же ты денешься? В монастырь? Так все девочки из вашей семьи и так туда тянут... Теперь слушай дальше: все они такие же помещики, как и я, все так же пострадали от освобождения крестьян, от новых условий, все в долгу, как в щелку, - почему мне не поделиться с ними, если у меня осталось настолько больше, что я могу, а они не могут стать такими же подрядчиками? Считай, наконец, что они такие же подрядчики на мое имя.
- Тогда зачем же они жалованье получают?
- Да что это за жалованье? Две тысячи четыреста в год? Ну, они из своего заработка эту двадцатую, тридцатую часть и отдадут назад госубарству, тем же бедным, кому хочешь. Но из этого ты уже видишь, что все это сводится к форме, а не к существу дела. А если мы возьмем по существу, то или жить - или в гроб живым ложиться? Ты же не мальчик уже, и все детские бредни в багаже взрослого человека вызовут только смех, и серьезные люди с тобой дела иметь не будут.
Карташев не хотел быть мальчиком, еще меньше хотел быть смешным в глазах серьезных людей.
Да и бредней-то в багаже его никаких почти не оставалось. Он и не думал перестраивать мир, давно борсил все фантазии, относящиеся еще к гимназической жизни. Словом, он мирился со всем существовавшим положентем вещей и только не хотел... или, вернее, хотел, чтобы вся эта, может быть и неизбежная, грязь жизни протекала как-нибудь так, чтобв не задевать его.
До сих пор он твердо верил, что всегда и можно так устроить свою жизнь, чтобы уберечь србя от этой грязи.
Теперь эта вера пошатнулась, и инстинкт подсказывал ему, что чем дальше в лес, тем больше дров будет.
И тоска разбирала его сильнее от этого, и чувствовал он себя совсе мхуже прежнего парализованным всеми этими новыми для него перспективами жизни. Даже физически он чувствовал себя расслабленным и разбитым.
Маня говорила:
- Тёма ходит таким разваренным, точно уже сто лет варится.
Перед отъездом в Бендеры было получено письмо от Зины из Иерусалима.
В нем она объявляла, что так жить больше не может, а иначе жить, как хотела бы, не видит возможности , и потому и отказывается совершенно от жизни и поступила в монахини. Монашеское имя ее - Наталья, и она просит в письмах иначе и не обращаться к ней. Детей она поручала Аглаиде Вавильевне и умоляла мужа согласиться на это.
Письмо произвело впечатление ошеломляющее на всех и больше всего - на Аглаиду Васильевну.
Ее сердце сжалось тоской и каким-то ужасом. Судьба преследовала ее и точно задалась целью неумолимо доказывать ей, что не ее волей будетт идти жизнь, и ужас охватил Аглаиду Васильевну от мысли, где предел этой неумолимости. В первый раз Аглаида Васильевна захотела умереть и с мольбой и тоской смотрела на образ, а по щекам ее текли обильные слезы.
В это время Ло, у которого движения обиды и любви ваегда чередовались, войдя в комнату и увидев, что происходит с бабушкой, пошел к ней и, пригнувшись к ее коленям, угрюмо проворчал:
- Скажи мне, баба, кто тебя обидел, и я убью того.
И когда Аглаида Васильевна продолжала плакать, не замечая его, он тоже заплакал, уткнувшись в ее колени.
Когда Аглаида Васильевна, наконец, заметив, нагнулась к нему и спросила, о чем он плачет, и он ответил, что ему жаль ее, она с воплем: "О, бедный мальчик!" - схватила его и осыпала горячими поцелуями.
Кризис прошел. Ло вырвал ее сразу из объятий отчаянияв свет. Аглаида Васильевна уже плакала слезами радости и говорила:
- Его святая воля: у меня прибавилось еще трое детей.
В это время к дверям подошла кухарка с своим младенцем, которому вдруг что-то не понравилось, и он закричал благим матом. Кухарка начала его шлепать, а Аглаида Васильевна горячо сказала:
- Разве так можно обращаться с детьми? Дай сюда его.
И действительно, маленький бутуз на руках у Аглаиды Васильевны мгновенно успокоился.
А Сережа сказал:
- У вас, мама, не трое детей прибавилось, потому что этот тоже ведь ваш, и, пока вы будете жить, ваш дом будет всегда какой-то киндер-фабрикой.
Маня присела к роялю и заиграла импровизацию сестры, последнюю перед ее отъездом.
Торжественно замирали стихающие аккорды морского прибоя, колокольного звона монастыря, куда уже ушла и навеки теперь скрылась Зина.
И сишьнее плакали и Аглаида Васильевна, и Аня, и у Мани текли слезы.
Все вечера говорили о Зине, вспоминали многое из прошлого, все мелочи из ее последнего пребывания, и теперь всем ясно было, что она исполнила все, что, очевидно, уже давно задумывала.
Пришла мать Наталья и с сокрушенным покаянием подтвердила это.
- Мучилась я, мучилась, - говорила мать Натвлья, - но ведь наложила она на меня, прежде чем поведала, обет молчанья, и одлжна была молчать, только мучилась да вздыхала. Все-таки ложь была, но и то, как написано, ложь во спасение... В вечное саасение.
И опять плакали все, и с ними мать Наталья, вспоминавшая свой когда-то уход из дому и пережитые с ним страдания.
В письме Зины, теперешней уже матери Натальи, было обращение и к брату.
"Тёма, - писала сестра, - сутки состоят из дня и ночи, - вечно бодрствояать одному нельзя. Жизнь - это море, и, пока мы в жизни, каждый капитан на своем корабле. Весь успех зависит от надежного помощника. Переищи весь мир, и лучше Дели не найдешь. Возьми ее себе, благословляю тебя и предсказываю тебе великое счастье с ней".
Карташев, раздвоенный, подавленный, в душе завидовал смелому Зининому выходу из жизни. Приглашенье ее жениться на Аделаиде Борисовне еще болезненней подчеркнуло его душевный разлад. Теперь, когда и он, с целой стаей разных обирателей,
Страница 13 из 51
Следующая страница
[ 3 ]
[ 4 ]
[ 5 ]
[ 6 ]
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 51]
