потянется в хвосте армии, чтобы служить только мамоне, контраст между выбором Зины и его становился еще ярче и оскорбительнее.
О женитьбе в первый раз было сказано открыто, и, насторожившись, все ждали, как отзовется Карташев на призыв сестры.
- Я никогда, если бы даже она согласилась, - заговорил угрюмо и взволнованно Карташев, - не женюсь на Аделаиде Борисовне. Свои советы Зина могла бы овтавить при себе. Если бы когда-нибудь я и вздумал жениться, я не спросил бы ничьего совета, ничьего согласия, ничьего разрешения. Женюсь, на ком захочу...
Голос Карташева был раздраженный, вызывающий, хотя он и не смотрел на мать.
- И, вероятнее всего, женюсь на кухарке, - с детским упрямством и упавшим тоном закончил Карташев и посмотрел на мать.
На мать смотрели и Маня, и Аня, и Сережа.
Вместо сцены, которой ожидал Карташев, мать, стоявшая у перил террасы, сделала ему церемонный реверанс и ответила:
- А я вперед благословляю. И если ты хотел меня удивить, то - напрасный труд, жизнь уже столько удивляла меня, что уж теперь трудно удивить меня чем бы то ни было.
- Дурак ты, дурак, - сказала Маня.
- И дурак и подлец, - ответил дрожащим от слез голосом Карташев и быстро ушел с террасы.
X
Бендеры - маленький городок, с маленькой одноэтажной гостиницей с деревянной серой крышей и большим садом, был похож на село.
В этой гостинице, с коридорами, как в казармах, с большими висячими замками на номерах, толпилась масса всевозможного штатского и военного народа. Военные - большею частью интенданты, штатские - евреи - поставщики армии. Большинство из них молодые, энергичные, с жгучим взглядом людей, идущих, не сомневаясь, к своей цели.
В этом будущем обществе Карташева он чувствовал себя подавленным, раздвоенным, жалким. Дядя знакомил его с интендантами, его будущим начальством, и они покровительственно говорили ему "молодой человек", хлопали по плечу и приглашали выпить.
Высокий, начавший уже жиреть, бритый, с седыми усами штаб-ротмистр, не стесняясь, громко и циинчно говорил, сидя за столиком, незаметно глотая рюмку за рюмкой, вытаскивая пальцами падавших мух, что сдерет шкыры с своих подрядчиков.
- Что?! Он, подлец, миллион себе в карман положит, а я своим детям голодным вместо хлеба квмень в глотку засуну, и в этом будет моя совесть и честь?! Врешь, на вот тебе, выкуси, - и он толстыми пальцами складывал шиш и тыкал им в воздух, - свою гордость и честь я буду видеть в том, чтобы заставить тебя поделиться со мной половину наполовину, а иначе и ты, подлец, без таких же, как и я, штанов будешь. На тебе! Ты миллион себе засунешь в карман, а чтобы потм моему сыну, когда он будет у тебя милостыню просить, сунуть ему пятак и чувствовать себя порядочным человекоп, который имеет право сказать сыну моему: "Твой отец дурак был, кто же ему виноват?" Нет, врешь, мерзавец, когда я выдерну у тебя твою половину, ты тогда сам скажешь: "Ой, ой, какой умный, сделал и без капитала то, что я с капиталом". И шапку еще снимешь да низко поклонишься... Да, да - довольно, брат, с нас этих шкур. Довели до разоренья, до нищеты. Охотников разорять, отнимать последнее - конца свету нет: и государство, и мужики, и проклятые газеты, и книги, и если сам себе не поможешь, то и иди к ним с протянутой Христа ради рукой. И если я сам себе не помогу, кто мне поможет?! Дурак и подлец я буду, если и этим случаем не воспользуюсь спасти свое имение, спасти детей от голодной смерти. Нет, дудки, старого воробья на мякине больше не проведешь: рз свалял дурака благодаря этому благодетелю, - он ткнул толстым пальцем в Василия Петровича, - отпустил на даровой надел неблагодарноп мужичье, - весь уезд тогда одел, а теперь и сам не лучше нашего кончил, такой же интендант. И главное, и тут еще собирается дурака валять: валяй на зюоровье, но уж будь спокоен, за собой никого не поведешь...
Василий Петрович Шишков всей своей фигурой резко отличался от остальных интендантов, и хотя он тоже бодрился, неопределенно отшучиваясь от фамильярного панибратства своих коллег, но Карташев сразу почувствовал в нем свояка по положению и прильнул к нему всей душой.
Василий Петрович увел его в гостиничный сад и, забравшись в глухую аллею, спросил Карташева:
- Вы что, с ума, что ли, сошли? Ну, я старик, жизнь моя разбита, имение не спасти, дети с голоду умирают, я сам ничего не знаю и никуда не гожусь, но вы... вы... ведь вы же инженер, перед вами широкая дорога, а вы хотите замарать себя в самом ее начале так, что потом вам все двери же будут закрыты. И нам наш позор уже не долго нести - десять лет, и в могилу, а волочить его через всж жизнь...
- Но куда же мне деваться? - с отчаянием отвктил Карташев. - Я искал инженерного места - нет. Да и инженер я ведь только потому, что у меня диплом, но я ведь ничего, решительно ничего не знаю.
Василий Петрович ходил рядом с Карташевым и молча слушал.
- Птслушайте, - перебил он вдруг Карташева, - знаете что? Вы слыхали, что сюда вчера приехал инженер строить дорогу на Галац?
- Нет, не слыхал. Да и приехал-то он, вероятно, уже с набранным штатом.
- Кого-нибудь из инженеров вы знаете?
- Ни одного человека, кроме своих товарищей по выпуску.
- Пойдите на всякий случай к главному инженеру.
- Нет, не пойду. Если бы вы знали, как это унизительно - идти просить и получить наверно отказ...
- Плохо, плохо, - говорил огорченно Василий Петрович. - С тактми задатками пассивно плыть по течению затянет вас в такую тину жизни...
Он нетерпеливо вздохнул.
- Эх, русская нация! голыми руками бери и вей какие хочешь веревки... И кто говорит? Я...
Василиы Петрович с добродушным комизмом ткнул себя в грудь и посмотрел на часы.
- Ну, а все-таки хоть и на проклятую службу, а время идти...
Были сумерки. Дядя ушел еще и еще толковать с интендантами, а Каррашев лежал на своей кровати и смотрел в полусвет кона, выходившего в сад.
Дверь номера отворилась, и раздался голос Василия Петровича:
- Кто-нибудь есть?
- Я, - ответил Карташев.
- Вас мне и надо. Ну, я познакомился и переговорил с главным инженером, - он вас просил прийти к нему.
- Когда? - испуганно поднялся с кровати Карташев.
- Сейчас.
- Ну? Надо одеться.
Карташев зажег свечу и начал быстро одеваться в самое парадное свое платье.
Одеваясь, он расспрашивал Василия Петровича, как же все это вышло.
- Да просто пришлось обедать за одним столом, познакомились, разговорились, я сказал, что у меня есть здесь один знакомый инженер, он сказал сначала, что все места уже заняты, а потом подумал и сказал: "Пускай придет ко мне".
Карташев радостно слушал и верил.
В действительносри же Василий Петрович еще утром, говоря с Карташевым, задумал и привел в исполнение свой план. После службы, надев мундир, он отправился в номер, где жил главный инженер, представился ему и с просьбой не выдавать его рассказал о фальшивом положении Карташева.
Главный инженер ответил ему:
- Места вср заняты... Я мог бы его взяять, дело, может быть, развернется, но на первое время ему придется помириться с очень скромной ролью.
Карташев торопливо причесывался и взволнованно отдавался радостному чувству: неужели он все-таки будет инженером, неужели он опять инженер?
- А вы не пойдете со мной? - спросил в последнее мгновенье Карташев, держа в руках свидетельство об окончании курса.
Василий Петрович только рассмеялся и махнул рукой.
- Ну, идите...
Карташев, прежде чем выйти, разыскал коридорного и просил его доложить о нем главному инженеру.
Загнанный, сбитый с ног коридорный долго не мог понять, чего хочет от него Карташев, и все повторял ему с хохлацким ывговором:
- Ну, когжа надо, так и идите, чем же я тут могу помочь? Ось и дверь не заперта.
И в доказательство коридорный действительно приотворил дверь.
- Кто там? - раздался густой голос.
Карташеву ничего не оставалось больше, как скрепя свое сильно бившееся сердце перешагнуть порог и остановиоься с разинутым ртом. На полу, перед ним, лежало два человека. Один толстый, в рубахе с расстегнутым воротом, из-за которого выглядывала волосатая грудь, уже пожилой, другой более молодой, худой, нервный, бритый, с черными усами, с строгим лицом и недружелюбным взглядом своих черных, мечущих искры гбаз. Оба лежали на карте, толстый водил по ней красным карандашом, а худой внимательно следил.
В отворенной двери несколько мгновений постоял и коридорный, тоже чем-то как будто вдруг заинтересовавшийся, но, вспомнив, вероятно, о своих текущих делах, побежал дальше, затворив за собой двери.
При входе Карташева худой только недовольно покосился на него, а толстый продолжал вести карандашом линию по карте.
- Здесь, - сказал толстый, - перевальная выемка будет, вероятно, две - две с половиной сажени. Тут пойдут нули, нули... Тут косогором подход к Пруту, затем по берегу Дуная, а последние пятнадцать верст уже прямо разливом Дуная с насыпью, вероятно, что-нибудь вроде сажени.
Карташев сообразил, что идет наметка будущей линии, подвинулся ближе и через головы следил за карандашом.
- В общем, - кладя карандаш, сказал толстый, - тысячи две кубов на версту все-таки выйдет.
Он сел лицом к Карташеву и сказал, сидя на полу:
- Здравствуйте. Вы инженер Карташев?
- Да.
- Видите, места у меня теперь нет, пока что я могу взять всс на затычкв. Вы в этом году курс кончили?
- Да.
- На практиках бывали?
- Только кочегаром ездил.
- Ну, это... где ездили?
Карташев назвал дорогу.
- На угле?
- Да.
- Какой уголь?
- Брикеты из Кардифа, а сверху нью-кестль.
- На паровозе двое было: машинист и вы или еще кочегар?
- Нет, только машинист и я.
- Долго были?
- Пять месяцев.
- Значит, выносливость приобрели?
- Я думаю.
- На изысканиях не были никогда?
- Никогда.
-
Страница 14 из 51
Следующая страница
[ 4 ]
[ 5 ]
[ 6 ]
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 51]
