- нахально спросил Никитка.
- Хозяин!! - заревел Карташев, и глаза его налились кровью, а руки сжались в кулак.
Никитка не стал испытывать больше его терпенье, вскочил в тарантас и уехал. А Карташев, придя в себя, был смущен охватившим его вдруг бешенством, но при воспоминании об испуганной физиономии Никитки испытывал удовьетворение и думал: "Будет на сдедующий раз ухо востро держать, да и остальные видели, что ласков и покладлив я, когда хочу и когда со мной не нахальничают..."
XII
На восьмой день Карташев подходил к городу, сделав в среднем по двенадцать верст. Раз сделал он семнадцать верст, но двадцать две, о чем рассказывал ему Сикорский, он так и не мог селать. Он утешался, что Сикорский сделал это в степи, беря взгляды по двести сажен в обе стороны, в то время как при здешней местности не выходило и ста. Да при этом вследствие неопытности приходилось часто возвращаться назад вследствие несходности отметки с отметкой репера.
При этом он каждый раз мечтал, что накрыл на этот раз Сикорского. Но проверка опять показывала, что он опярь ошибся. Так ни разу и не накрыл он Сикорского. Теперь, подходя к городу, он рад был этому, потому что знал, что этим обрадует Сикорского.
Уже на расстоянии тридцати верст от города он видел толпы рабочих, землекопов, развозимый материал. Топтались поля, кукуруза, виноградники. В одном месте через сад тянулась сквозная просека. На земле валялись срубленные яблони, груши - с массой зеленых плодов на них. Садилось солнце и золотой пылью осыпало деревья, и ослепительные лучи горели между листьями. Где-то мелодично куковала кукушка, и Карташев насчитал семнадцать лет остающейся еще ему жизни. Это было слишком много, и Карташеву с ужасом представилась его сорокадвухлетняя фигура. Уже тридцать лет казались ему какой-то беспросветной и безнадежной старостью.
Безмяткжным покоем вечера веяло от садов и дач, Днестра и неба, с его золотистыми переливами, с его голубыми перламутровыми облаками. Точно воды протекли и оставили песчаный свой след. Но песок был яркий, блестящий, с переливами всех цветов. И только там, под солнцем, вплоть до горизонта был однообразный нежно-золотистый тон.
Из какого-то густого сада и домика в нем Карташева окликнул голос младшего Сикорского, и сам он показался на улице.
- Ну, здравствуйте, сошлось?
- Совершенно сошлрсь! - радостно говорил Карташев, горячо пожимая руку Сикорского. - Несколько раз думал было вас накрыть, но так и не выгорело.
Сикорский весело смеялся.
- Ну, довольно. Здесь уж строят, и тридцать верст отсюда уже была вторая нивелировка. Идем к нам, я вас познакомлю с сестрой и зятем.
Карташев оглянулся на свой костюм. Правда, он уже третий день одевал панталоны, а сегодня надел и куртку, но и куртка и панталоны изображали из себя теперь только грязне лохмотья, да при этом изгрызенная, поломанная шляпа, истоптанные, с перекошенными на сторону высокими каблуками сапоги, которые он надел, так как в лаптях ходить по городу и совсем было неудобно. На мягких полях эти свороченные на сторону каблуки еще не так давали себя чувствовать, но на твердой мостовой он при каждом движении чувствовал и боль и неудобство ходьбы.
- Ну, пустяки, - сказал Сикорский. - Моя сестра привыкла к разным фигурам.
- Ну, тогда постойте, - сказал Карташев и, присев на мостовую, вытянув ногу, сказал рабочему с топором: - Руби каблуки!
Когда каблуки были отрублены, Карташеа, правда, чувствовал себя в каких-то широчайших башмаках, но зато не испытывал больше ни боли, ни неудобства.
Затем он рассчитал рабочих, оставив только Тимофея и Копейку, и с Ереминым, подводой и инструментами отправил их в гостиницу.
- Мне, право, совестно, - покончив, обратился Карташев опять к Сикорскому.
- Да, идите, идите!
- Вы понимаете, багодаря этой дыре, - он показал на одну половину своих штанов, - я могу показываться только боком.
- Ну и отлично.
Они вошли в маленькую калитку и очутились в густом саду, дорожкой прошли к террасе дома и взошли на террасу..
Посреди террасы стоял сотл, покрытый белоснежной скатертью. На ней стоял вычищенный, сверкавший медью, кипевший самовар. Посуда, масленка с маслом и льдом, стаканы и чашки - все было безукоризненной чистоты. Так же светло и чисто одет был Сикорский, его зять, начинавший полнеть блондин, его сесрра, молодая, похожая на брата, несмотря на надменное выражение, все-таки с симпатичным, привлекательным лицом.
- Ну вот, знакомьтесь, - бросил пренебрежительно Сикорский.
- Петр Матвеевич Петров, - поздоровался блондин. - Прошу любить и жаловать.
- Тебя полюбишь, - сказал Сикорский.
- Молчи, - ответил Петр Матвеевич.
Карташев боком пробрался к сестре Сикорского и пожал так протянутую из-за самовара руку, точно протягивавшая не соввем была уверена, что надо это сделать.
- Ты попроси его повернуться, - предложмл ей брат.
Петров уже видел дефект Карташева и раскатисто смеялся, его жена улыбалась и казалась еще симпатичнее.
- Не обращайте на ни хвнимания, - заговорила она красивым музыкальным голосом, - и садитесь. Чаю хотите?
Карташев поспешно сел на стул, вдвинул его как можно глубже под стол и, пригнувшись, ответил:
- С большим удовольствием.
- Петя, - обратился Сикорский к зятю, - надо тебе было видеть этого господина месяц тому назад, каким франтиком он выступил отсюда.
Он обратился к Карташеву:
- Идите сюда к зеркалу. Посмотрите на себя. Волсы одни чего стоят, сзади уже в косичку завивать можно: в дьячки хоть сейчас идите...
Но Карташев только головой покачал.
- К зеркалу не могу идти.
Он молча показал на свой разорванный бок, и все опять смеялись.
Карташеву дали чай, любимые его сливки, такие же холодные, как и масло, любимые бублики, и он, теперь всегда голодный, пил и ел с завидным аппетитом.
- Вы знаете, - заметил ему Петр Матвеевич, - как здесь на юге немцы-колонисты нанимают рабочих? Прежде всего садят с собой за стол есть. Ест хорошо - берут, нет - прогоняют. Вас бы взяли. Покажите руки.
Карташев показал.
- И руки хороши: мозоли есть.
- Это, вероятно, еще от кочегарства.
- Вот попались бы вы к этому господину, - показал Карташеву Сикорский на зятя, - этот бы и вас замучил на работе.
- Тебя же не замучил, - ответил Петр Матвеевич.
- Только и спасла вот она, - ткнул Сикорский в сестру. - Вижу, что забьет, я и подсунул ему сестру. Ну, и пропал... Теперь и половины от него уже не осталось. Толстеть стал.
- Ну, ври больше, - ответил Петр Матвеевич и встал, взяв лежавший тут же корнетик.
Жена его тоже поднялась и спросила:
- К ужину придешь?
- Да, приду.
Они с мужем ушли, а Карташев сказал Сикорскому:
- Я не знал, что у вас есть сесира.
- Целых две, - они у дяди жили раньше.
- А Ппор Матвеевич тоже инженер ?
- У него нет диплома инженера, но уже лет десять начальник дистанции. Я у него и начал свою практику. Очень дельный человеп. Точный, как часы. Его дистанция первая от Бендер. Кстати, хотите быть моим помощником: моя третья отсюда дистанция?
- С удовольствием, конечно.
- Мы так и порешили с Пахомовым. Жалованье вам назначено по двести рублей в месяц, подъемные шестьсот, на обзаведенье лошадьми триста. Идите завтра и получайте, да ко всему еще за два месяца уже прослуженных.
- Один месяц.
- Штаты утверждены с мая. А деньги вы отдайте на сохранение сестре.
- Отлично, а то я их в конце концов потеряю.
Карташев вынул портфель, пернсчитал, оставил у себя пятьсот, а тысячу рублей вынул и положил на стол.
Когда сестра Сикорского возвратилась на террасу, брат сказал:
- Марися, возьми у него эти деньги и спрячь, чтобы не растерял. Завтра еще тебе столько даст. Да зачем вы столько оставили себе?
- Так, на всякий случай.
- Давайте лучше мне, целее будут, - сказала ласково сестра и добродушно кивнула головой.
- Нет, мне нужно восстановить свой гардероб.
- Ну, что вы здесь, в Бендерах, найдете! А знаете что! Вы можете дня на два, на три пока что съездить в Одессу, к своим. Я вам завтра это устрою.
Карташев очень обрадовался.
- И мне купите кой-что.
- Зине кланяйтесь, - сказала сестра Сикорского.
- Вы ее разве знаете? Теперь она уже монахиня.
И Карташевр ассказал, как она уехала в Иерусалим.
Сикорский возмущался, качал головой и говорил со своей обычной гримасой:
- Ой, какая гадость! Фу! Вот до чего доводит людей религия! бросить детей... Ой, ой, ой!..
Сестра Сикорского слушала, вдумывалась и сказала:
- Я тоже не понимаю этого... Бросить детей!.. Я знаю и вас; я была в младшем классе, а она в старшем, и она меня очень любила; я видела и вас, и Корнева, и вас с Маней Корневой.
Она рассмеялась и немного покраснела.
- А что, не дурак поухаживать? - спросил брат.
- Ого! и какой еще! Иди сюда, Ваня.
Сестра вышла в комнаты, а за ней ушел и брат.
Затворив за собой дверь на террасу, сестра заговорила:
- Баня у нас еще горячая. Сведи ты его в баню, ведь от него, несчастного, так и разит; дай ему хотя Петино белье, и костюм, и ботинки. Дай ему частый гребень: пф!.. и жалко и противно...
- Ну, хорошо, ты уходи, приготовь там все, а я с ним поговорю.
В это время в комнату вошла младшая сестра Сикорского.
- Постой, - добродушно махнула ей старшая сестра, - не ходи еще туда: пусть его сначала обмоют, а то он теперь такой, что и чай пить не захочешь.
Сикорский возвратился к Карташеву, поговорил еще с ним и спросил:
- Давно не умывались?
- Откровенно сказать, как расстался с вами.
- Восемь дней?!
- Куда-то задевалось полотенце, да и вообще - проснешься, торопишься на работу... На изысканиях, собственно, некогда умываться.
- Ну, это только русские способры... Вы возьмите англичан на изысканиях: каждый день три
Страница 22 из 51
Следующая страница
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 51]
