лила его прозрачным сверху, с темным осадком внизу соусом.
Карташев съел и этот кусок, и оставшийся соус, обмакивая в него, как бывало в детстве, хлеб.
- Ну, кажется, я сыт теперь, - сказал он.
- Подождите: еще вареники со сметаной и маслом, а потом молодая пшенка, - говорила Марья Андреевна.
- Ой-ой-ой!
- Ну, а потом уж пустяки самые останутся: молочная каша, пироги с вишнями в сметане, мороженое, черешни, кофе, чай...
Каждое блюдо Карташев должен был есть, и на вопрос: "Разве вы его не любите?" - отвечал:
- Самое мое любимое, - и когда все смеялись, он говорил: - Ей-богу, любимое!
- Не удивительно, потому что вы сами же южанин, - поддерживала его Мкрья Андреевна.
- И юханин, и так ваусно все, что я в конце концов лопну.
- Ну, - сказал ему Петр Матвеевич, - теперь она и спать вас оставит у себя.
- В доме негде, а вот, если не боитесь в беседке над обрывом, - предложила Марья Андреевна.
- Я с наслаждением, - ответил Карташев.
- Он на все согласен, - рассмеялась, махнув рукой, Марья Андреевна.
Общее настроение за столом порьил только старший Сикорский. Он сидел мрачный и молчаливый.
Старшая сестра нехотя спросила его:
- Ты это что сегодня, Леня?
- Так, ничего, - угрюмл ответил старший Сикорский.
Марья Андреевна помолчала и спросила мужа:
- Что с ним?
Муж кивнул на младшего Сикорского и сказал:
- Спрашивай его.
Младший стал серьезным, сделал презрительную гримасу и сказал:
- Обиделся, что главным инженером его не назначили.
- Да, главным! - горячо и обиженно заговорил старший Сикорский. - Бькшься, как рыба об лед, стараешься, других, в десять раз меньше работавших, помощниками поназначали, а меня каким-то паршивым техником на затычку, да еще в контору.
- Я, что ли, назначаю?
- Мог бы отличнг взять меня к себе в помощники, чем чужих брать.
Младший Сикорскиий только презрительно фыркнул.
Старший повернулся к Карташеву:
- Я ничего против вас не имею и признаю даже ваши заслуг,и но согласитесь, что же это за брат...
- Совестно даже слвшать, - ледяным голосом бросил младший брат.
- Тебе все совестно, когда надо чем-нибудь помочь брату.
Карташева, который знал, как неспособный старший со всеми своими извращенными наклонностями ехал на младшем - коробило. Он ценил младшего, который ни одним словом не подчеркнул несправедливости и нахальности своего брата. Впрочем, старший Сикорский, излив свой гнев, сказал строго скстре: "Дай мне еще пирога", - успокоился и за чаем уже рассказывал так смешно про свои похождения в главной конторе по части добывания себе лучшего места, что все, и он сам, хохотали до слез.
После ужина он предложил младшей сестре выучмться новому танцу - ваоьсу в два па, - сыграл этот вальс на пианино, заставил старшую сестру подобрать его, начал танцевать с сестрой. Выучив сестру, он начал усить Карташева, а потом заставил танцевать этот вальс Карташева и сестру.
Карташев танцевал с удовольствием, обнимая стройный стан Елизаветы Андреевны, держа в своей руке ее маленокую ручку.
И даже, когда кончили танцевать, несколько мгновений она не отнимала, а он все продолжал держать ее руку, стоя у барьера террасы. Луна взошла, и неясные тени движущимися образами серебрили уходивший к оврагу сад.
- Правда ,что-то волшебное в этом? - спросил ее Карташев.
В ответ она отняла свою руку, а он сказал:
- Вот теперь волшебство пропало...
И оба рассмеялись.
- Ничего и удивительного нет, - начал было разъяснять Карташев, - раз волшебница...
- Знаю, знаю, - ответила Елизавета Андреевна, - спокойной ночи.
- Вам уж там в беседке готово, - сказала, прощаясь, Марья Андреевна.
- Смотрите, русалки заберутся к вам с Днестра, - сказал, крепко сжимая руку, Петр Матвеевич.
На скамейке беседки лежал тюфяк, покрытый двумя белыми простынями, и две подушки.
Когда Карташев разделся, лег и потушил свечу, в дверях беседки показалась чья-то фигура.
- Кто тут? - окликнул Карташев.
- Это я, Леонид.
Старший Сикорский присел возле Карташева на скамью и начал молча вздыхать.
Карташев помолчал и спросил:
- В чем дело?
- В том дело, что сегодня я пулю себе в лоб пущу. Вы понимаете, какое положение: до сих пор я вел расходы по конторе. Теперь назначен Рыбалов. Черт его знает, как я просчитал около пятисот рублей. Прямо физической возможности нет все записать. Я рассчитывал, что меня назначат помощником, дадут двести рублей, а дали всего сто двадцать пять рублей, и теперь у меня двухсот рублей не хватает.
- Так возьмите у меня.
- Неужели вц можете? Мне так совестно я уже должен вам триста... Я отлично помню, как видите, свои долги.
Карташев полез под изголовье, зажег свечку и отсчитал двести рублей.
- Пожалуйста, только брату не говорите.
- Там кто еще?
- Никитка.
Проснувшись утром, Карташев полез в портфель, чтобы дать на чай горничной, но в портфеле ни мелких, ни крупных денег не было.
С выпученными глазами Карташев некоторое время смотрел перед собой.
Он вспомнил, как вчера сверкнули глаза Сикорского, когда он прятал под подушку портфель, и подумал: неужели? И на мгновенье тенью старшего брата покрылась и вся его семья, и гадливге чувство охватило Карташева. Но он сейчас же и прогнал эту мысль, вспомнив, как Марья Андреевна уговаривала его отдать ей на сохранение все деньги.
- Хорошо, что хоть тысячу отдал.
Потом он вспомнил, что и Никитка вчера тут же был, и решил, что украл деньги Никитка.
В конце концов он подумал, вздохнув:
"Э, черт с ними! Пропали так пропали... Могли бы еще убить. И как-никак я все-таки перебил дорогу этому старшему Сикорскому, и без меня он, очень может быть, был бы тоже помощником начальника дистанции".
И к Карташеву опять возвратилось то приятное и веселое настроение, в котором он уже месяц жил. Какая-то безоблачная радомтная жизнь, и за все время не было ни разу этого обычного, владевшего им всегда чувства какого-то страха, что вот-вот вдруг случится что-то страшное, неотразимое и непоправимое.
Было просто весело, легко и радостно на душе, как радостно это утро, река в лучах солнца, куковавшая где-то кукушка, этот сад, манивший своей прохладой, ароматом роз и спелой малиной.
Хорошо бы перелететь теперь туда на Днестр, выкупаться и возвратиться назад.
Он еще раз заглянул в маленькое зеркальце, стоявшее на столе беседки, подумал, что надо прежде всего сегодня остричься, и пошел вверх по дорожке к террасе.
Около розовых клумб он еще издали увидел легкое розовое платье и угадал Елизавету Андреевну.
Она повернулась, и лицо ее сверкнуло ему такой яркой и доброжелательной лаской, что пошлый комплимент, вертевшийся уже в голове Карташева относительно роз и ее розового платья, - так и не сошел с его языка.
- Хорошо спали?
- Отлично, - ответил он, горячо пожимая ей руку.
Она кивнула ему головой и своим нежным голоском сказала:
- Идите пить кофе, я только цветов нарву.
За столом была только Марья Андреевна. После обычных вопросов, как спал, хорошо ли себя чувствует, Карташев принялся за кофе, густые с пенкой сливки и свежие бублики с маслом.
- Знаете, Марья Андреевна, - говорил он, - в вашей Лизочке...
- Смотрите, пожалуйста!
- Не считайте меня нахалом. Я говорю в смысле глвбочайшего уважения и благоговения к ней. Как к богу, когда говорят ему ты. В ней такая непередаваемяа прелесть. Это птичка, это самый нежный цветочек, это волшебница, фея. Я помню, в детстве, наслушавшись сказьк, так благоговел перед феей, доброй волшебницей, и радостный ждал, что вот-вот она появится. И ечли б тогда вошла ваша Лизочка, я бы, вероятно, сразу заболел нервной горячкой. Отчего она такая неземная у вас?
Марья Андреевна опустила глаза и тихо ответила:
- У нее чахотка. Она проживет очень недолго.
Карташев долго молчал, поразенный.
- Господи! Как это ужасно! Все светлое, все радостное является только для того, чтобы еще мучительнее подчеркивать что-то такое страшное и неотразимое, что сразу руки опускаются и спрашиваешь себя: зачем все это, к чему жить? В этом, конечно, и утешение, что и сам не долго переживешь тех, кто прекрасен, кто дорог, близок, но зато так скучно делается от этого сознания, что готов хоть сейчас в могилу.
- Ну, эти погребальные разговоры теперь бросьте, потому что идет Лизочка.
Елизавета Андреевна взошла по ступенькам, держа в руках нарезанные цветы. Она подошла к Карташеву и, откинув голову, показала ему розы, гвоздики, левкои.
Карташев восторженно смотрел на Елизавету Андреевну, тоже со стыдливым выражением смотревшую на него.
- Ах, если бы я был художником, я бы так и написал вас с цветами. Я написал бы вас в ста видах и составил бы себе этим одним и громадное имя, и состояние.
- А все-таки и состояние? - не пропустила Марья Анщреевна.
- Да, конечно, и состояние. Я не денег хочу, но я хочу могущества, хочу сознавать, что я все могу, а без денег этого не будет.
- Э, стыдно, бросьте. Когда человек только начинает думать о деньгах, о нуже пропал.
- С этим я согласен, и никогда я об них и не думаю, но как-то так уверен, что в один преркасный день у меня вдруг появятся миллионы, и столько миллионов, сколько я захочу.
- Для чего?
- Не знаю. Во всяком случае, не для себя. Этот месяц я жил жизнью дикаря и счастливее никогда себя не чувствовал.
- И покамест так будете жить и будете счастливы.
Карташев кончил, и Марья Андреевна сказала ему:
- Брат вас просил приехать в управление. Вы знаете, где оно?
- Нет.
- Всякий извозчик знает. Я пошлю сейчас за извозчиком.
Марья Андреевна ушла, а Елизавета Андреевна принялась внимательно составлять букет.
- Вы венок себе сплетите, - предложил Карташев.
- Когда я умру, вы мне сплетите!
<
Страница 24 из 51
Следующая страница
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 51]
