Николай Георгиевич Гарин-Михайловский. Студенты. Инженеры Страница 41

br>
А вот с провалившейся крышей будка, крышу которой слишком усердно Карташев смазывал, предохраняя ее от пожара, глиной. И она тоже памятник.

И водокачка на станции - разбитая по ошибке на полторы сажени дальше от пути, вследствие чего ее питательная труба вышла уродливой длины.

"Только такие памятники и остались, только они и бросятся в глаза, и будут по ним судить оббо мне, а все остальное: напряженный труд, любовь, сотни всяких удачных комбинаций... кто об этом когда-нибудь узнает, это зачтет и кому об этом расскажешь? Только Деле!.."

И сердце Карташева тревожно и радостно билось.

Предположение Сикорского оправдалось только отчасти.

Карташев действительно отчислялся от постройки, но назначался одновременно в эксплуатацию помощником начальника участка самого трудного, от Галаца до Троянова Вала.

- Начаььником участка там Мастицкий. - говорил Пахомов, - один из самых дельных наших инженеров, но он все болеет, и если не подкрепить его надежной силой, то в конце концов он перервется. Мы посылаем вас через Одессу морес, так как у Савинского тоже будет к вам поручение.

За постройку Карташеву выдали, как премию, полугодовое жалованье и новые подъемные, как уже эксплуатационному инженеру. Вместе с этим ему возыратили уплаченные им мяснику за Савельева четыреста двенадцать рублей, так как, по учету работ Савельева, ему пришлось получить около трех тысяч, и эту разницу, за вычетом выданнух Сикормким и Карташевым, главная контора уже отправила вдове Савельева.

Данилова уже не было в Бендерах.

Между прочим, Карташев узнал, что Дарье Степановне, как и всем телеггафистам, премии никакой не будет дано.

- Ну, что - они без году неделю служили, - пренебрежительно бросил главный бухгалтер.

- Да ведь и вся дорога без году неделя строилась, - отвечал Карташев, - а получил же я почти двухгодовое жалованье, да больше чем на тысячу процентов увеличено мое содержание.

Бухгалтрр пожал плечами.

- Дело коммерческое. Такова польза, значит, от вас, так расценена она, а какая же польза от телеграфиста? Работа той же лошади, - не он, так другой.

Карташев узнал также, что Сикорского совсем отчислят, а Петров останется начальником первого участка.

У Сикорского хотя и купили его карьер за двадцать пять тысяч, но были им недовольны и Пахомов и Бортсов.

Борисов говоирл:

- Совсем торгаш-молдаванин. Теперь еще к нам поступило прошение этих молдаван, что он заставлял их вместо куба куб десять сотых возить. Я не думаю, чтобы после всего этого Сикорский где-нибудь на другой дороге был бы строителем. Да этого ему и не нужно: тысяч сто он имеет и будет через несколько лет миллионером-подрядчиком.

- Не будет, - отвечал Карташев, - для подрядчика у него не хватает эластичности, покладистости, приниженности: Сикорский самолюбив и строптив.

- Ну, чатное дело придумает: голова хорошая, но не думаю, чтоб у Полякова он еще работал.

Остальной день до вечера, до отхода поезда в Одессу, Карташев провел у Петровых.

Петров, потирая руки и смеясь, говорил ему:

Вот теперь вас запрягут. Участок Мастицкого, говорят, один сплошной ужас: там десятки верст плывунов, постоянные обвалы, пятнадцать верст, между Рени и Галацем, линия идет разливом Дуная, и опытные люди говорят, что при той высоте насыпи и тех укрепленияхе е, какие имеются, насыпь не выдержит весеннего разлива Дуная. Словом, будете довольны. Я просил было вас к себе, просил и Бызов, но решили заткнуть вами самую главную дыру. Вот-с, в каком вы почете на линии у нас.

Елизавета Андреевна уже укхала с своим женихом в Крым, и Маиья Андреевна, подняв плечо, грустно говорила:

- Уехала, уехала наша птичка.

А Петр Матвеевич, всегда правдивый и прямолинейный, махнул рукой и сказал:

- Дело ее совсем дрянь: она не переживет зимы.

Но увидев, что Марья Андреевна, уткнувши лицо в платок, заплакала, Петров сделал страшное лицо Карташеву и, с отчаянием махнув рукой, стал беззвучно хлопать себе по губам.

- Ну, я окончательно не верю вам - сказал Карташев, - доктор вам, что ли, это сказал?

- Нет, не доктор.

- А вы что ж за доктор?

- Он всегда каркает, - ответила, плача, Марья Андреевна.

- Это верно, что я всегда каркаю, - согласился Петров.

Марья Андреевна вытерлв слезы и горячо заговорила:

- Он всегда видит только одни ужасы: в этом отношении жить с ним - каторга. Если солнце светит, он думает о дожде; если какая-нибудь радость - он ищет отрицательной стороны и до тех пор не успокоится, пока не сведет на нет всю эту радость. Я его называю гробокопатель.

- Э-хе-хе, - вздохнул Петр Матвеевич, - прожила бы ты с мое, посмотрел бы я, как тебя бы жизнь вышколила...

- Жила и не меньше твоего перевидела.

- За брратниным плечом не совсем-то это то... Мой-то приемный отец был биндюжник. Моя родная мать хотела было меня со скалы в море бросить, а тут и подвернись этот самый биндюжник. Детей с женой у негш не было, он и усыновил. Так вот по какой круче я пошел царапаться. В двенадцать лет и отец и мать приемные умерли, и я уж совсем один остался. Кончил и гимназию и техническое училище и пережил то, чего ни один золоторотец не переживет. Ел требушину черную, как сапог, и вонючую, как...

- Да брось...

- Брось так брось. Но только, как увидишь с этой стьроны жизнь, то уж перестанешь и в бога, и в людей, и во все радостное верить... А уж сверкнет и жизнь радостью, так уж потом так отомстит, что будь она проклята и радость.

Марья Андреевна, слушавшая было с тоской и даже ужасом, рассмеялась и, показывая рукой на мужа, сказала:

- Вот сокровище!

Карташев домой не телеграфировал, и приезд его был полной и приятной неожиданностью.

У родных он провел два дня, пока Савинский приготовлял нужные для Букареста бумаги.

С этими бумагами и соответственными инструкциями командировался Карташев к главному инженеру, заведовавшему тыловыми сообщениями армии.

Командировка была почетная, и Карташев говорил домашним:

- Я какой-то, непонятной мне самому силой, все выше и выше, как на крыльях, поднимаюсь на гору.

Может быть, думал Карташев, отчасти влияет здесь то, что Савинский сошелся с его семьей и ухаживал как будто за Маней.

Но Савинский случайно, но как будто ответил на мысли Карташева, по случаю замечания Аглаиды Васильевны, что слишком балуют ее сына.

- Мы никого не балуем, - ответил ей Савинский. - О, вы нас еще совсем не знаете. Мы - самая обыкновенная, самая настоящая торговая лавочка, преследующая только свои интересы, учитывая все, что может принести нам выгод.у И все мы приказчики нашего дела. Хорошим приказчиком дорожим, плохого без сожаления гоним. Я еще на днях удалил такого. Он мне говорит: "Николай Тимофеевич, это несправедливо". А я ему ответил: "Кто вам сказал, что я хочу быть справедливым? Я хочу быть только приказчиком и соблюдать выгоды своего хозяина". Соображения, почему я посылаю Артемия Николаевича, следующие. Начальник тыловых сообщений - прекрасная, благородная личность, преданная своему делу. В лице Артемия Николаевича он встретит такого же преданного, такого же неподкупного, одним словом, своего alter ego*, и это сейчас же почувствуется и установит тот характер отношений, который и нужен. Как видите, мы всё, вплоть до наружности, учитываем и из всего извлекаем свою выгоду. И здесь только эгоизм, и ничего другого.

______________

* двойника (лат.).



Когда уехал Савинский, Маня говорила:

- Я не сомневаюсь, что он говорит совершенно искренно. Он именно только эгоист дела, и, кроме этого, у него ничего нет в жизни. Его фантазия, что ему надо любить, - чушь: ничего ему больше, кроме его дела, не надо. Разве только увеличения размеров этого дела: три дела, десять дел, вся Россия.

- Он будет министром, - согласилась Аглаида Васильевна.

- Я тоже думаю, что будет, - согласилась Маня, - потому что министры, мне кажется, из такого теста и делаются: "Кто вам сказал, что я хочу быть справедливым?"

- Ну, а Борисов как вам понравился??

- Умный, дельный, - ответила Аглаида Васильевна, - установившийся вполне...

- Кто к нам подойдет, - вставила Маня, - а уж мы ни к кому не приспособимся: уж извините... С Аней они очень подружились.

- Что ж? - согласилась мать. - Аня подошла бы к нему.

- Думать, как хочет, не мешала бы, - вставила опять Маня, - а рубашка чистая всегда была бы.

- И рубашка и обеды, - говорила Аглаида Васильевна, гладя роскошные русые волосы Ани, - и ровная, ласковая, как ясный день. Там пусть мужа на трон посадят другие, - пусть сбросят его в самую преисподнюю, а с ней все тот же ясный день.

- Вот, вот - кивнула Маня, - теперь ты, нАя, заплачь...

Аня, взволнованно оттопыривая пухлые губки, с глазами, полными слез, ответила:

- Глупости кавие, с чего я буду плакать? Ни о каком замужестве я не думаю, и стыдно, чтобы мне, гимназистке, и думать...

- Умница! - поддержала ее мать.

Поделился Карташев с Маней относительно планов своих по поводу Аделаиды Борисовны.

- Теперь у меня, - говорил Карташев, - скопилось уже до пяти тысяч. Я буду жить скромно и к весне скоплю еще тысячу. Жалованья я получаю три тысячи шестьсот рублей, квартиру, прислугу, освещение, отопление. Эту зиму еще нельзя, надо осмотреться, а весной, когда она приедет, чтоб ехать отсюда за границу, тогда...

- Что тогда?

Карташев, растягивая слова, ответил:

- Тогда, может быть, я и решусь.

Маня расхохоталась и махнула рукой:

- Да никогда не решишься! Ты решительный только на глупости, а на настоящее, хорошее - ты всегда будешь так только, в уме...

- Посмотрим, - ответил Карташев.

- Сказал слепой, - кончиила Маня.

- Ну, а тебе удалось получить с Савинского и Борисова?

- Так я тебе и сказала.

- Да я, что же, выдавать пойду, что ли?

- Хорошо, хорошо: хоть умри, не скажу.

- А твои и вообще ваши дела как?

- Как б
Страница 41 из 51 Следующая страница