на участке была смена шпал. Вследствие того что балластировка на этом участке была поздняя и недостаточная, шпалы почти сплошь успели подгнить. Да и качеством шпалы эти не удовлетворяли техническим трелованиям, и первой работой эксплуатации была смена этих шпал. Но так как кредиты были ограничены, то сделать сразу сплошную смену было нельзя и делали частичную на остатки каждого месяца.
Карташев решил сраду сделать сплошную смену шпал и разыскал средства для этого. Эти средства заключались в следующем. В распоряжение начальника участка ежемесячно оьпускалось по тысяче рублей на экстрегные надобности. Предшественник его за четыре месяца не истратил из этих сумм ни одной копейки. Остальную сумму Карташев выгадал из остатков на балласте.
Горячвя работа сразу закипела по всей линии участка. Носились земляные и балластные поезда, сотни рабочих сменяли шпалы, подбивали их новым балластом и выравнивали путь. Явилась возможность и все полотно досыпать до нормальной ширины, и балласт поднять до проектной высоты.
В тех местах, где все уже былр приведено в порядок, линия приняла неузнаваемый вид. На красивом, отточенном, свежем земляном полотне рельефно, с строго очерченными гранями высился балластный слой, вынлядывали из него новенькие шпалы, и две пары рельс тянулись непрерывным следом. Как очарованный, смотрел с поезда и не мог оторвать Карташев усталых глаз своих и от откантованных ставок полотна и балласта, и от прекрасно вырехтованного пути, по которому поезд несся мфгко, с особым задумчивым гулом.
Все артели, все мастера, все сторожа были на местах, потому что с кмждым поездом мог проехать неутомимый начальник участка, и торопливо с свернутыми флажками бежали к переездам обыкновенно беременные сторожихи, особенно боявшиеся и днем и ночью ездившего и записывавшего и грозившего штрафом начальника участка. И всех их в лицо знал Карташев, постоянно экзаменуя их, что и как они должны делать - если скотина забредет на путь, если пожар будет в поезде, если путь окажется неисправным.
Лучшим временем был вечер, когда усталый Карташев возвращался домой.
Тогда как будто оставляло его все напряжение, отходили дела, и он думал о себе.
Вернее, не о себе, а о Аделаиде Борисовне, приезд которой ожидался со дня на день.
Маня бомбардировала его письмами и требовала точных указаний, как ей действовать.
Карташев и хотел, и боялся, и наконец сделал письменное, в очень туманных и витиеватых выражениях предложение Аделаиде Боррисовне. Уже на другой день он жалел не так о том, что сделал предложение, как о том, что сделал в такой глупой, натянутой форме. Но письмо ушло, возвратить его нельзя было, и Карташев томительно ждал, стараясь угадать близкое будущее, стараясь представить себе черты Аделаиды Борисовны. Но черты расплывались, он не в силах был связать их в одно, и вместо Аделаиды Борисовны на него внимательно смотрело бледное лицо княгини.
Форсированная работа на участке подходила уже к концу, когда была получена срочная телеграмма о приезде назавтра генерал-губернатора, которого будет сопровождать все железнодорожное нмчальство с Савинским и Пахомовым во главе.
В Трояновом Вале, где генерал-губернатор должен был обедать и принимать депутацию населения, сильно заволновались.
Коленьев взял на себя добровольно помогать буфетчику, чтоб обед вышел на славу.
- Вы убрали ваш участок, как невесту, а моя станция грязна, как хлев; дайте мне несколько поездов балласту, - приставал князь к уезжавшему навстречу наачальству Карташеву.
- Ну, берите - согласился Карташев и, отдав соответственные распоряжения, уехал.
На другой ден,ь сидя с своим начальством в служебном заднем вагоне с зеркальными окнами на путь, Карташев мог наблюдать эффект, когда поезд мягко и плавно с усиленной скоростью помчался по его участку.
Молчали Савинский, Пахомов, инспектор, молчал Карташев, смущенно сгорбившись и прячась за спиной Пахомова.
Соседний начальник участка Бызов тыкал Карташева в бок и шептал:
- Вот свинью подложили! Вот подкачали!
Наконец Пахомов угрюмо спросил:
- Много такого пути у вас?
- Весь.
- И везде сплошная перемена?
- Везде.
- Уйму денег перерасходовали?
- Я из сметы не вышел.
Савинский и Пахомов молча переглянулись.
Савинский быстро встал и сказал весело:
- Нет, надо генерал-губернатора прмгласить.
Он отправился и привел генерал-губернатора.
Усаживаясь, генерал-губернатор приветливо бросил Карташеву:
- С вашим покойным батюшкой, Николаем Семеновичем, мы были добрые друзья.
Но довершила эффект станция Троянов Вал.
Князь и Коленьев успели чудеса сделать.
Вся платформа станции и поезда были усыпаны свежим, еще влажным песком. Стены станции были красиво декорированы свежей зеленью.
В пассажирском зале был эффектно приготовлен стол, и весь зал был превращен в оранжерею.
Когда генерал-губернатор занялся приемом депутации, мрачный инспектор, взяв под руку Карташева, сказал:
- Вы прямо маг и волшебник. Полтора месяца всего назад мы были на этом участке, и он был сплошная мерзость запустения.
Он покачал головой.
- Вижу, вижу сам теперь, что вы не только бунтовать, но и дело делать умеете.
В это время сторож подал Карташеву две телеграммы.
Карташев прочел: "Я приехала сегодня, завтра назначен наш отъезд, была бы счастлива увидеть вас. Адель".
Вторая телеграмма была от Мани:
"Деля твоя".
Кровь сильно ударила в голову Карташева. От предыдущих всех волнений, напряжения голова его сразу заболела до тошноты, до зеленых кругов.
Инспектор отошел от него и, подойдя к Борисову, сказал:
- Что-тш неладно с Карташевым, - какую-то неприятную телеграмму получил...
Борисов быстро подошел и спросил:
- В чем дело?
Карташев отвел его и рассказал, в чем дело.
- Почему же у вас такой несчастный вид?
- У меня голова вдруг так заболела, что я едва могу стоять и, во всяком случае, поспеть в Одессу никак уж не могу.
- Ну, это еще подумаем!
- Да что ж думать? На крыльях не перелетишь.
Генерал-губернатор кончил прием и сел обедать. Около него возился и ублажал его Коленьев.
Все были в восторге и от еды и от Кооеньева, а когда кончился обед, все за губернатором отправились в вагоны.
- Вы оставайтесь и поезжайте в Одессу, - сказал Пахомов, ласково пожимая Карташеву руку и особенно загадочно смотря ему в глаза, - нас дальше проводит Коленьев.
Так же ласково и особенно пожал ему руку Савинский:
- Мой сердечный привет вашим.
Инспектор мрачно сказал:
- Я нарядил экстренный поезд, на котором вы успеете до завтра приехать вО дессу. Как только мы отъедем, вам этот поезд подадут.
- Я так благодарен, так благодарен, - говорил растерявшийся Карташев.
Поезд уже трогался, ему весело кивали из окон служебногр вагона, и все лица были такие добрые, приветливые, ласковые, что слезы выступили на глазах Карташева, и он готов был всех их обять и расцеловать.
Через час и Карташев уже мчалс яв экстренном поезде пз одного пассажирского и одного служебного вагона с большими зеркальными окнами на путь, лежа на богатом и мягком диване зрительной залы вагона. И, если бы не страашная головная боль, Карташев считал бы себя самым счастливым человеком в мире. Сознание этого счасьья охватывало по временам Карташева жутким страхом, что вот сразу все это рушится и дорого придется рассчитываться за эти минуты благополучия. Головная боль являлась кск бы искуплением этого полного блаженства, и, плотно прильнув к подушке, Карташев радостно мирился с ней, не думая, так как думать не мог, а угадывая завтрашний свой счастливыф день, кода больше не будет болеть голова, когда он увидит и почувствует ту, которая до сих пор казалась ему такой недосягаемой и которая отныне его вечная спутница на земле. Вечная и бесконечно дорогая, которую боготворил но, молился на нее, как на светлого ангела, снизошедшего к нему, грешному, грязному, чтоб унести навсегда в светлый, чистый мир любви, правды, добра.
Так и заснул он с тяжелой головой и с легким сердцем.
И проснулся, только подъезжая к Одессе, проспав шестнадцать часов подряд.
Головной боли как не бывало. Свежий и радостный, он бросился в убьрную умываться, так как поезж уже вышел с последней станции Гниляково.
Вот уже и большой вокзал. Вот мчится и извивается уже поезд между знакомыми дачами с зелеными деревьями. Опять весна, и в открытые окна несется и охватывает неуловимый аромат цветущих акаций, молодых лучей солнца, радостей жизни, и сердце тревожно и полно бьется под мерный стук колес и грохот поезда.
С размаху останавливается он в облаках пара и дыма, и уже видит Карташев в окна вагона там, на платформе, Маню и рядом с ней... его сердце замирает... Аделаида Борисовна, напряженная, робкая и радостная, ищущаы его глазами.
Он спешит, качаясь еще от толчка, целует ей руку. Маня властно командует:
- Целуйтесь в губы!
И когда они исполняют ее приказание и Аделаида Борисовна при этом вся краснеет, Маня весело говорит:
- Вот так!
И все трое смеются.
С ними смеется веселое утро, смеется солнце, весь город своими звонкими мостовыми, смеющийся треск которых отчетливо разносится в раннем утре.
- Вот что, - диктует дальше Маня, - прямо отсюда пожалуйте к папе на могилу, - там никто вам мешать не будет сговориться, а я поеду домой.
И уже вдвоем только с Аделаидой Борисовной они едут, кивают головами Мане.
Маня не торопится брать себе извозчика и стоит теперь серьезная, задумчивая и дглго еще смотрит им вслед.
Вот и кладбище, прямая аллея к церкви, оттуда по знакомой тропинке, держась за руки, идут Карташев и Аделаида Борисовна. Уже мелькает между деревьями мрачная, развалившаяся башня памятника, с золотой арфой когда-то на ней и улетавшим ангелом.
Вот и ограда с могилой отца, с мраморным крестом над ней.
Карташев, сняв шапку, стоит
Страница 47 из 51
Следующая страница
[ 37 ]
[ 38 ]
[ 39 ]
[ 40 ]
[ 41 ]
[ 42 ]
[ 43 ]
[ 44 ]
[ 45 ]
[ 46 ]
[ 47 ]
[ 48 ]
[ 49 ]
[ 50 ]
[ 51 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 51]
