Николай Георгиевич Гарин-Михайловский. Студенты. Инженеры Страница 51

ый бумагами, заседает важный, как бог, директор. Какой он? Лысый? Старый? Молодой еще?

Может быть, и он, Карташев, будет кшгда-нибудь таким же? Нет, никогда не будет. Будет и у него много в жизни, но чего-то другого. Но важным в этом кабинете он себя не мог представить.

Перед Петербургом Карташев заехал к родным.

- Если бы я навязалась ехать с тобой, - спросила его Маня, - взял бы?

- С удовольствием и притом на свой счет туда и обратно и с сутояными по пяти рублей в день.

Маня говорила, что едет главным образом справиться насчет поступления на медицинские курсы.

Аглаида Васильевна сочувствовала поездке Мани в том смысле, что это будет безопаснее для Карташева. Мало ли что в дороге может случиться? Встреча с какой-нибудь интриганкой, которая сумеет ловко и быстро оплести ее сына. Мало ли таких, и кого легче, как не ее сына, провестп как угодно?

Этими своими соображениями она с Маней поделилась.

И Маня согласилась с матерью, сказав:

- Конечно, конечно... Сом ной насчет всего такого можете быть покойны: так отведем Тёмке глаза, что он никого, кроме тех, кого я ему подсуну, не увидит.

Маня весело рассмеялась.

- Если б ор только слышал, какую змею отогревает в моем лице.

- Боже сохрани ему говорить!

- Ну конечно!

В оберегании брата от вредных влияний принимал участие и Сережа.

На вокзале он, пройдя все вагоны ,сказал сестре:

- Давай вещи. В одном купе с тобой будет сидеть такая рожа, что и Тёмка не полакомится. Будет доволен.

- А он сам в этом же вагоне будет

-Р ядом купе для курящих.

- Ну, неси.

- А вот к этому вагону и близко его не подпускай, - там такая плутишка сидит, что я и сам был бы не прочь...

- Фу, Сережа!

- Что за фу? Для этого и на свет созданы.

Дама, ехавшая в купе с Маней, на одной из станций Московско-Курской дороги слезла.

Маня осталась одна.

- Ну, слушай, - заговорила Маня, когда к ней пришел брат. - В Петербург я теперь не поеду...

- А куда же ты поедешь?

- Это все равно. Сойду я в Туле и чрез несколько дней буду в Петербурге. Я тебя очень прошу ни маме, никому об этом ни слова.

- Надо в таком случае условиться, в какой гостинийе мы остановимся в Петербурге.

- Я с тобой не остановлюсь.

- А ты где же остановишься?

- Ну, это все равно, но ты скажи, где тебя искать?

- Где? Ну, в Английской.

- Дорогая, наверно?

- Я не знаю, - во всяком случае, не из самых дорогих. Тебе сколько дать денег?

- Столько, сколько не стеснило бы тебя.

- Пятьсот хочешь?

- А ты не боишься сесть на мель?

- Нет.

- В таком случае давай, пригодятся.

- Ты мне обещала, помнишь, рассказать через год о переменах у вас.

- Перемены предполагаются большие. Вот приеду в Петербург, расскажу.

- Они, что ж, за эту твою поездку выяснятся?

Маня быстро пересела от окна и спокойно спросила:

- Почему в эту поездку?

- Потому что ты сама откладываешь до Петербурга.

- Я не потому откладываю.

- А почему же?

- Почему да почему... Стареньким скоро будете, если знать все захотите... В общем, конечно, эта моя поездка должна выяснить многое из того, что и мне теперь не ясно еще. Одно можно сказать, что раскол зашел так далеко между нами, что придется, пожалуй, и совсем расколоться на две партии.

- Теперь одна? Земля и воля?

- Не кричи. Да.

- А какая другая будет?

- В Петербурге расскажу.

- Денег ты им много везешь?

- А любопытно?

- Как хочешь.

- Видишь, за этот год собрала я тысяч шесть, но осталось около четырех.

- А в общем, большие пожертвования?

- Не знаю. Знаю одно только, что нужда громадная в деньгах.

- И когда конец?

- Конец?

Маня пожала плечами.

- Только еще начинается. При детях твоих будет конец.

В Тулу приехали вечером.

- Не провожай, - категорически сказала Мвня, целуясь с братом.

- Я все равно пойду в буфет.

- Немножко подожди.

Карташев в окно вагона видел, как сошла Маня, поздоровалась с каким-то худым, сгорбленным, молодым брюнетом с жидкой бородкой и прошла с ним к выходу.

Карташев еще немного подождал и тоже вышел.

В большой зале буфета стоял гул от массы голосов толпившегося народа.

Карташев вспомнил, что, будучи студентом, в Туле всегда ел суточные щи с пирожками. И теперь он потребовал себе щей, ел их и искал глазами сестру.

Но ни ее, ни спутника ее нигде не было видно.

Только на десятый день по приезде Карташев увиделся с сестрой.

Она подошла к нему, когда он выходил из гостиницы.

- Не бери извозчика, - сказала она, - пройдем пешком.

Они пошли сперва по Вознесенскому и затем повернули по Морской по направлению к театрам.

- Ты шла ко мне или ждала меня?

- Ждала. Такое знакомство, как со мной, принесет тебе только вред. Слушай теперь хорошенько. То, о чем мы говорили дорогой, - теперь соверштвшийся факт: образовалась новая партия, и я примкнула к ней. На днях мы выпускаем первый номер нашего журнала. Мы будем называться народовольцы. Наша программа в сущности не отличается от "Черного передела", но путь для достижения цели у нас иной. Мы говорим так: пока нет свободы, настоящей, по крайней мере, чтобы высказывать открыто свои мнения и вести мирную агитацию, ничего нельзя сделать, как уже показал опыт. За пропаганду, то есть за то, что дозволяется во всех конституционных государствах, у нас ссылают уже на каторгу, а скоро и вешать будут. Поэтому и прежде всего борьба с режимом, чтобы свергнуть его и установить ту форму, хотя бы буржуазной свободы, какой пользуются в Европе. Борьба на почве террора: политические убийства, устранение тех, в чьих руках власть, кто не желает нового порядка вещей.

- Но ведь всякое насилие - замена разума руками, а те руки сильнее ваших.

- Теперь - да, но пройдут года, и там будет меньшинство. Мы-то, конечно, обреченные... Я уже переменила фамилию: сестры Мани у вас больше нет. Подготовь маму, и выдумайтр себе, какую хотите, историю моего исчезновения. До свадьбы лучше не говори ничего: я осталась, чтоб присмотреться к курсам.

- Ты будешь писать?

- Нет, ни я к вам, ни вы ко мне.

- Маня, но ты подумай, какой это удар для мамы будет?!

- А! Среди всех тех ударов, о которых скоро услышите, стоит ли еше говорить о таком ударе? И этот урод, на набитый мешок похожий, - Маня показала на проходившего, точно распухшего господина, который с широко раскрытыми глазами осмотрел ее, - и лучший из людей - только короткий, очень короткий момент проносятся по земле, и весь вопрос не в продолжительности этого мгновения, так как оно все равно ничтожно по краткости, а в том, как это мгновенье будет использовано, сколько сознания будет в него вложено в том смысле, что раз живешь, коротко живешь, и третье, что никому, кроме дела, которое вечно в тебе и за тебя будет жить, ты не нужна и не принадлежишь. Постарайся стать на мою точку зрения и понять одно, что все, что я говорю, не слова, а мое дело, и с точки зрения этого дела ты понимаешь, как я отношусь и к своим и к маминым невзгодам, которые являются для дела вредными, тормозящими его, поэтому отвратительными. Законно, целесообразно одно: общее, равное благо людей, и враги этого блага, похитители его, - наши враги без пощады. Они будут, конечно, ненавидеть нас, будут искажать смысл нашей деятельности, но им и не остается ничего больше... Можешь передать маме, что я лично счастлива, что попала в лучшую струю человеческой жизни, и что, что бы меня ни ждало, я лучшего ничего и не желаю. Желаю только, чтоб это все было чем больше, тем лучше.

Маня остановилась и весело протянула вперед руку.

- А теперь прощай и не поминай лихом. В мою память лишние деньги отдавай, а может быть, когда-нибудь и не в мою уже память, а в силу своего собственного сознания.

У Мани сверкнули слезы.

- О, какое это было бы счастье.

Маня отвернулась и пошла прочь.

- Маня! Маня! - звал ее Карташев.

Но Маня, не поворачиваясь, села на проезжавшего извозчика и быстро уехала.

Подавленный, недоумевающий Карташев еще долго стоял и смотрел вслед уехавшей сестре.

Неужели его сестра, эта Маня, может быть, очень скоро уже будет стоять перед своей жертвой, будет видеть ее кровь, конвульсии смерти, а потом и сама умирать? Сделаться палачом ей - Мане, которая сама и добрая, и умная, и любящая. Красивая... могла бы жить, наслаждаться жизнью... Как могла оторваться она от всего этого?.. Мог ли бы оо? Нет, нет. Даже если бы и сознавал, что истина у них. Но разве могут они с уверенностью сказать, что истина у них? Где факты? И разве жизнь не разрушила уже все фантазии Фурье, построенные на том, что стоит только захотеть. Но, чтоб захотеть, надо знать, чего хочешь. Надо самознание, образование, а среди ста миллионов темной, беспросветно темной массы когда наступит это самознание? И это равенство, это равенство всех и вся... Возможно ли оно? Возможен ли прогресс, сама жизнь среди непроглядной серой пелены этого равенства без семьи, близких, из-за жалкого куска хлеба? Какая-то беспросветная тюрьма, арестантские роты, та же община, деревенская, в которой самые талантливые спиваются, ссылаются, делаются негодяями.

Карташев энергично, быстро шел в свое министерство.

Нет, нет. Жизнь не так прямолинейна, и если две тысячи лет тому назад прпытки Христа, действовавшего не руками, а силой убежления, силой большей, чем руки и насилие, ничего не достигли и до сих пор, то не достигнут и эти...

- Извозчик! - позвал Карташев пустого извозчика.

Он ехал и опять думал и думал.

Ему жаль было Мани. Она стояла чистая и светлая перед ним. Помимо его воли, все существо его проникалось уважением к ней, каким-то особым уважением к существу высшему, чем он, способному на то, о чем он и подумать не мог бы. Через нее и ко всей ее партии было то же бессознательное чу
Страница 51 из 51 Следующая страница