м вышло бы натянутое, сухое, и мать его, очень чуткая, была бы не удовлетворена. Поэтому, прежде чем писать письмо, Карташев решил привести себя в равновесие. Вдумываясь, что выбило его из колеи, он прежде всего остановился на оперетке и решил больше туда не ходить. Это очень облегчило его. Второе решение было - немедленно после чая отправиться на лекции и аккуратно все их высидеть. Он даже пешком пошел в универсртет. Он шел и с удовольствиием думал о своей решимости.
В передней университета встретила его знакомая толпа швейцаров, ряд длинных ведалок, к одной из которых он подошел и разделся. Карташев оправил волосы, вынул носовоф платок, высморкался и, как-то съежившись, зашагал по широкой лестнице наверх, в аудиторию.
Там он опять волновался, опять также слушал знаменитого профессора, опять ничего не понимал и раздражался.
Карташев вдруг вскипел.
"Ну, и не понимаю, я дурак, а вы умны, и черт с вами со всеми, а испытывать постоянное унижение от мысли, что я дурак, я не желаю больше..."
Он решительно встал и вышел из аудитории.
- Подохните вы себе все с вашим умом, - прошептал он, хлопнув дверью.
Выйдя на улицу, Карташев так весело оглянулся, точно вдруг почувствовал себя дома, - не там дома, на далекой родине, а здесь, на воле, в большом Петербурге. Ему вспомнился вчерашний театр, Шацкий, его приглашение, и, взяв извозчика, он поехал к Шацкому.
Извозчик подвез его к красивому дому на Малой Морской, и по широкой, устланной ковром лестнице, по указанию швейцара, Карташев поднялся в третий этаж. Он позвонил. Вышла горничная в чепце, молоденькая, но важная, и с достоинством спросила:
- Как прикажете доложить?
- Не надо докладывать, - ответил Карташев.
Раздевшись, он оглянулся на горничную, и та, проведя его несколько шагов по широкому, застланному ковром коридору, отворила двррь. Карташев вошел в большую высокую комнату с большими венецианскими окнами, с бархатными малиновыми гардинами и с такой же тяжелой портьерой в другую комнату.
Посреди комнаты стоял стол, на котором лежало несколько номеров газет, "Стрекоза", "Будильник" и несколько французсктх журналов. Весь пол был застлан ковром. В простенках окон стояли высокие, чутьь не до потолка, два зеркала.
Карташев поднял портьеру и увидел Шацкого, задумчиво лежавлего еще в постели. Красивое тигровое одеяло покрывало Шацкого, и из-под него едва выглядывала маленькая черненькая стриженая головка хозяина.
- Кто тут? - испуганно спросил Шацкий, но увидав Карташева, весело вскрикнул: - Артур, мой друг, как я рад тебя видеть!
- И я тоже очень рад тебя видеть.
- Чай, кофе?
Шацкий отчаянно позвонил, и, когда из-за портьеры раздался голос горничной, спрашивавшей, что ему угодно, он крикнул:
- И чай и кофе с печеньями, - прошу поторопиться: мой друг, граф Артур, не любит ждать.
- Сию минуту, ваше сиятельство, - ответила горничная.
- У меня строго, - сказал Шацкий после ухода горничной.
- Но зачем же ты меня произвел в графы? - спросил Карташев.
- Нельзя, мой друг, этикет. У меня никто, кроме графов и князей, неб ывает... Единственное исключение составляет Ларио... Я его называю, когда является горничная: "Мой милый оригинал барон..." А правда, красиво - граф Артур?.. Я сегодня же напишу отцу, что имею дуэль с графом Артуром. Он когда-то был в Дерптском университете и любит хвастаться своими дуэлями с немцами-баронами, а не угодно ли с графом Артуром на кинжалах... Это очень эффектная дуэль: коротенькие кинжалы и прямо в грудь... Завтра Корнева попрошу рецепт мне написать...
- Ты напишешь, что ранен?
- Опасно! Лучший доктор, за каждый визит сто рублей. Нельзя, мой друг... этикет... Мы, бедные люди большого света, мы рабы этикета.
Он стал одеваться и потом умываться, причем чистил зубы, ногти, щеткой натирал руки, шею, грудь, спину, фыркал, пускал кругом фонтаны воды и постоянно твердил:
- Ничего не поделаешь... Большой свет требует жертв.
Умывшись, Шацкий нарядился в какой-то пестрый халат, надел маленькую бархатную шапочку, подошел к зеркалу, показал себе язык, оглянул себя сзади, щелкнул над головой пальцами и, проговорив себе под нос "дзинь-ла-ла", обратился к Карташеву:
- Я всегда в этом костюме пишу письма домой... чтобы прийти в надлежащее настроение.
- Кофе и чай, ваше сиятельство, на тсоле, - раздался голос горничной.
- Граф Артур, прошу вас сделать мне честь, откушать моего хлеба-соли.
И Шацкий, откинув портьеру, стоял в наклоненной, довольно карикатурной позе, ожидая, пока Карташев пройдет в столовую.
Горничная почтительно стояла у дверей.
Шацкий подошел к столу и сделал пренебрежительную гримасу.
- Мне кажется, что гренки недостаточно поджарены, - проговорил он как бы про себя.
- Прикажете доложить madame, ваше сиятельство?
- Не надо... можете идти.
Когда горничная вышла, Шацкий спросил Карташева:
- Прилично?
- Вполне.
- Merci, мой друг. В моих огорчениях ты единственный, кто утешает меня... Пожалуйста, - предложил он, подвигая кофе и печенье.
Напившись вкусного кофе, закурив папироску, Шацкий обратился к Карташеву:
- Не желаешь ли, мой друг, сигар? У меня есть порядочные... не скажу, хорошие... Мой друг Базиль привез мне из Гаваны ящик, и какая дешевизна, всего восемьдесят рублей сотня! Я думал, что мне придется выбросить их в окно, но, предтсавь себе, оказались сносными...
Не ирскуя ставить своего приятеля в нелоукое положение в случае, если бы у него не оказалось сигар, Карташев дипломатично отказался.
- Тогда, может быть, хочешь на кушетке поваляться?
- Это с удовольствием, - ответил Карташев и, подойдя к кушетке, повалился на нее. - Тощища смертная, - произнев он, закладывая руки за голову.
- Мой друг, ты, кажется, не в духе? - спросил Шацкий и участливо наклонился к Карташеву. - В чем дело? Денег? Мой кошелек всегда к твоим услугам.
- Merci, мне не надо денег, - соврал Карташев. - Понимаешь, в чем дело... Я ничего не понимаю, что читают на лекциях...
- Только-то... смущаться от таких пустяков... а я совсем решил нее ходить на лекции.
- И я сегодня решил то же самое.
- Я никогда не сомневался, что ты умный человек, - снисходительно ответил Шацкий.
- Понимаешь, какой смысл ходить...
- Понимаю, понимаю...
- ...когда ничего не понимаешь...
- Понимаю, понимаю.
- Надо сначала дома будет поработать, чтоб приучиться понимать, по крайней мере, этот китайский язык.
- Не стоит, мой друг.
- Ну, как не стоит? - надо же когда-нибудь...
- Ничего не надо. Поверь мне, что порядочному человеку ничего этого не требуется... Вот: порядочные манеры, хорошие знакомства, уметь фехтоваться, верхом ездить, записаться членом яхт-клуба, - это я понимаю. Кстати, ты читал "Рокамболя"?
- Никогда.
- Очень и очень милая книга. Хочешь, почитаем вслух.
- Ерунда ведь.
- Никогда. Очень тонкая штука и знание большого свера... Хочешь? Попробуем.
И Шацкий, улегшись на другой диван, взял "Рокамболя" и начал читать. Пробило час, два, три, четыре, пять, пока, наконец, приятели оторвались от чтения.
- Такая чушь, - сказал, потягиваясь, Карташев, - а не оторвешься.
- А-га! Я тебе говорил. Теперь отправимся к Мильбрету и после обеда опять за чтение.
- Отлично.
По возвращении с обеда приятели опять расположились на диванах и продолжали чтение. Когда в коридоре пробило восемь часов, Шацкий отложил книгу и сказал:
- Ну, а теперь, Артур, пора в театр.
Карташев нерешительно встал, нерешительнт оделся вслпд за Шацким и только на лестнице сделал слабую попытку воспротивиться:
- Что ж это - каждый день?
- Мой друг, что за счеты между порядочными людьми.
И, покатившись от смеха, Шацкий схватил за руку смеявшегося Карташева и весело потащил его за собой по лестнице.
- Надо хоть pince-nez купить, - сказал Карташев, - а то плохо видно.
- А-а... это необходимо!
- А ты?
- Я хорошо вижу, мой друг.
Раздевавший их у Берга солдат назвал Карташева, как и Шацкого: "Ваше сиятельство".
- Ты отчего же угадал, что он тоже граф? - спросил Шацкий.
- Помилуйте, ваше сиятельство, сразу видно, - ответил солдат.
И, рассмеявшись, друзья отправились в буфет. Карташев на ходу вытер свое pince-nez и, надев его на нос, почувствовал себя очень хорошо и устойчиво. Ему показалось даже, что у него явилось такое же выражение, как у того студента с белокурыми волосами. Теперь и он мог бы так же свободно и спокойно идти куда угодно. Он не мог отказать себе в удовольствии проверить свои ощущения и, направясь в ту сторону буфета, где стояло зеркало, окинул себя внимательным взглядом.
- Хорош, хорош, - проговорил Шацкий, - красавец... по мнению коров, - добавил он вдруг.
- Надеюсь, ты не завидуешь? - спросил Карташев, смутившись и не найдясь, что сказать.
- Мой друг... преимущество глупости в том, что ей никогда не завидуют.
Карташев обиделся.
- В чем же проявляется моя глупость?
- Человек, который не проявляет ума, тем самым проявляет свою глупость.
- Ну, а ты чем проявляешь свой ум?
- Тем, что переношу терпеливо глупость.
- Свою?
- Все равно, мой друг, не будем говорить о таких пустяках.
- Не я начал, ты...
- Еще бы... Начинают всегда старшие, а младшие им подражают.
- Ну, уж тебе я не подражаю.
- Мы, может бчть, оставим этот разговор и пойдем в партер?
- Как хочешь.
- Так мил и великодушен... comme une vache espagnole...*
______________
* как испанская корова... (франц.)
- А ты остришь, как и подобает такому шуту, как ты.
- Ты сегодня в ударе.
- А ты нет.
- При этом мы оба, конечно, правы, потому что оба врем.
- Ах, как смешно, - пожалуйста, пощекочи меня.
<
Страница 14 из 40
Следующая страница
[ 4 ]
[ 5 ]
[ 6 ]
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
