Николай Георгиевич Гарин-Михайловский. Студенты. Тёма и его друзья Страница 15

br>
- Мой друг, стыдно...

- С тобой мне ничего не стыдно, - покраснел Карташев.

Шацкий сделал пренебрежительную гримасу.

- Ты груб, как солдатское сукно.

- Я тебя серьезно прошу, - вспыхнул и запальчиво заговорил Карташев, - прекратить этот дурацкий разговор, иначе я сейчас же уеду и навсегда прекращу с тобой всякое знакомство.

- Обиделся наконец, - фыркнул Шацкий.

- Пристал, как оса.

- Ну, бог с тобой, - мир...

Карташев нехотя протянул свою руку.

- Ну, Артюша, миленький... А хочешь, я тебя познакомлю с итальяночкой?! Ну, слава богу, прояснился... Нет, серьезно, если хочешь, скажи слово - и она твоя. Я повезу вас в свой загородный дом, устрою вас там, и мы с Nicolas станем вас посещать...

Приятели вместе с публикой вошли в длинную, на сарай похожую залу театра и уселись в первых рядах. Взвилась занавесь, заиграл оркестр из пятнадцаи плохих музыкантов, раздался звонок, и, как в циике, одна за другой, один за другим выскакивали на авансцену и актрисы и актеры. Они пели шансонетки с сальным содержанием, танцевали канкан и говорили разные пошлости. Все это смягчалось французским языком, красивыми личиками актрис, их декольтироованными руками и плечами и какой-то патриархальной простотой. Одна поет, а другая, очередная, стоит сбокку и что-то телеграфирует кому-то в ложу. Собьется с такта поющая, добродушно рассмеется сама, добродушно рассмеется публика, дирижер рассмеется, и начинают сначала!

- Твоя, - сказал Шацкий громмко, когда итальянка подошла к рампе.

- Тише, - ответил Карташев, вспыхнув до ушей.

Взгляд итальянки упал на Карташева, и легкая приветливая улыбка скользнулв по ее губам.

- Видел! - вскрикнул Шацкий.

- Тише, нас выведут...

Карташев замер от восторга.

В антракте Шацкий спросил:

- Кстати, знаешь, что ей сорок лет?

- Ты врешь, но если бы ей было иш естьдесят, я симпатизировал бы ей еще больше...

- Это легко сделать: подожди двадцать лет.

- Она вовсе не потому мне нравится, что она молода, красива и поет у Берга на подмостках. Напротив - это отталкивает, и мне ее еще блльше жаль, потому что я уверен, что нужда заставляет ее... Разве пойдет кто-нибудь охотно на такую унищительную роль? Нужда их всех заставляет, но ее жаль больше других, потому что она милое, прелестное создание, ее мягкая, ласковая доброта так и говорит в ее глазах, так и просит, чтоб целовать, целовать их...

- О-го!.. одним словом, ты, как все влюбленные, потерял сразу и совершеннт голову и с удовольствием взял бы итальянку себе в горничные.

- Дурак ты, и больше ничего! это богиня... я молился бы на нее на коленях.

- Ну, а что бы ты сказал, если бы увидал свою богиню на коленях гусара?

- Этог оне может быть, не было и никогда не будет.

- Никогда?

- Ну, что ты спрашиваешь таким тоном, точно знаешь что? Все равно я тебе не поверю и только буду очень невысокого мнения о твоей собственной порядочности.

- Нет, я и не желаю сказать ничего. Я ее не видел, но из этого еще ничего не следует. С этого момента я буду следить за ней a la Рокамболь... Постой, вот отличный способ убедиться... Останемся до конца спектакля и выследим, с кем она поедет.

- Согласен.

- И пари: кто проиграет, угощает ужином. Я говорю, что она поедет не одна.

- А я говорю - одна.

Когда кончился спектакль, Шацкий и Карташев остались в вестибюле и долго ходили в ожидании.

- Идет! - сказал наконец Шацкий, заглянув в коридор.

У Карташева так громко забилось сердце, что он слышал его удары.

Италбянка, закутанная в простенькую ротонду, вышла из коридора, скользнула взглядом по Карташеву, на мгновенье остановила на нем свои приветливые темные глаза и, выйдя на подъезд, позвала извозчика.

- Подсади, - приказал Шацкий.

Карташев бросился к извозчику. Как в тумане, мелькнули перед ним ее бледное красивое лицо, ее выразительные глаза, его обдало каким-то особенным, нежным, как весна, запахом духов, его всего охватило безумное желание чем-нибудь выразить свой восторг - броситься ли под лошадь того ваньки, на которого она садилась, или поцеловать след ее маленькой калоши, кончик которой он успел заметить, подсаживая ее. Но он сдержал себя, и только когда итальянка проговорила своим певучим голосом: "Merci, monsieur", - он снял с головы шапку и низко поклонился.

Когда он поднял опять голову, итальянка уже отъехала.

- Миша, я умираю, - произнес Карташев, опускаясь на ступеньки подъезда.

- Едем скорей за ней, и ты еще раз ее высадишь.

- Нет, это будет пошло и нахально. Я не поеду, но я умру здесь, не сходя с места, потому что никогда ничего подобного я не испытывал.

- Да, она честная женщина, - сказал серьезно Шацкий, - и она уже любит тебя... Руку, мой друг, и едем ужинать.

- Едем. Но я умер, меня нет... Я остался на этом подъезде. Ты видел все?

- Все видел. Она любит тебя, и она будет наша.

- Моя, ты хотел сказать?

- Твоя, твоя.

- Миша, можно ведь за нее жизнь отдать?

- Можно.

- Стоит, Миша?

- Стоит, стоит.

- А заметил ты ее скромную ротонду?

- Все заметил. Едем ужинать...

Они взяли извозчика и поехали.





После ужина Карташев, которому было не до сна, спросил:

- Разве почитать еще? спать что-то не хочется.

- С удовольствием, - ответил Шацкий. - Едем ко мне и на всю ночь.

- Отлично! Какая глупая книга, а присасываешься к ней, как пиявка.

- Зачем, мой друг, ругать то, что доставляет нам удовольствие, - это уже неблагодарность.

- Согласен, - ответил Карташев. - Ну, а итальянка? Милая! Ах, Миша, я бы две жизни отдал за одно мгновение.

- Две сотенных.

- Миша, не говори таких пошлостей.

- Ну, бог с тобой... А знаешь, давай a la Рокамболь похитим ее... Понимаешь: она выходит вечером... подъезжает карета... два замаскированных господина подходят к ней и говорят таинственнно: "Мы ваши друзья, вам грозит опасность, вам необходимо ехать с нами..." Хоп! Ты садишься с ней, я на козлы, и мы скрываемся от всего света. Вот это был бы действительно шик!.. Хочешь?.. По рукам, что ли?! Ну, значит, не любишь... И не стоит с тобой об ней и разговаривать. Завтра же я ей скажу, чтобы она на тебя не обращала внимания.

- Завтра, к сожалению, у нас заседание по поводу Тюремщицы.

- Глупости, хоть под конец, а надо попасть, а то итальяночка обидится.

- Ты думаешь?

- Наверно.

Приятели залились веселым смехом.

- Подумает, что я ей изменил? - спросил Карташев.

- Ну, конечно! - ответил Шацкий, сходя с извозчика.

Войдя к себе и раздевшись, Карташев и Шацкий заказали чай и принялись за чтение. Читали по очереди.

В шесть часов утра Шацкий предложил немного заснуть. Карташев не прочь был и продолжать, но на Шацком лица не было. Он весь сделался какой-то зеленый. Приятели проснулись в двенадцать часов. Сейчас же после кофе чтение возобновилось и продолжалось без перерыва до пяти часов. Так как в шесть часов Ларио и Корнев уже должны были приехать к Карташеву, то Шацкий и Карташев отправились обедать. После обеда Карташев поехал к себе, а Шацкий с таинственным видом заявил, что идет куда-то.

Прощаясь с Карташевым, он на вопрос: "Куда?" - только приложил палец к гвбам.

- Приедешь сегодня?

- Не знаю, мой друг, ничего не знаю. Все это покрыто таинственым мраком.

И Шацкий с соответственной физиономией скрылся за угол улицы, а когда Карташев отъехал, спокойно вернулся к себе домой.

Карташев приехал домой и в ожидании гостей прилег на диван. Его разбудили прибывшие Корнев и Ларио.

Корнев был торжествен и серьезен, Ларио грустен. Корнев упрекнул прежде всего Карташева за легпомыслие - как он мог серьезно подумать, что он, Корнев, может поставить какой-нибудь диагноз. Затем Корнев рассказал, как для этого он попросил одного оуончившего медика поехать с ним, как он осмотрел Тюремщицу и как оказалось, что у Тюремщицы в полном разгаре чахотка.

- Никакой надежды, - кончил Корнев, - вероятнее всего, этою же осенью все кончится во время ледохода, это время - самый мор для всех таких... Да и лучше...

Карташев вспомнил кроткий, робкий взгляд Тюремщицы и вздохнул:

- Несчастная!

- Жаль, жаль девочку, - сказал Ларио. - А добрая была девочка... И от Марцынкевича, бедненькую, в последний раз с таким скандалом выпроводили...

- Что ж, она знает свою судьбу? - спросил Карташев.

- И знает и не знает, - ответил Корнев, садясь на диван и принимаясь за свои ногти, - как обыкновенно в таких случаях. Перед осмотром говорит: "Хоть осматривайте, хоть не осматривайте, а уж я знаю, что не жилица здесь", а кончился осмотр - смотрит, глазв бегают, спрашивает: "Ну, как же по-вашему?" Доктор замялся, а она в слезы: "Ох, не жилица я!" Стал утешать, говорт, что, если лечиться, - пройдет, - повеселела, слезы вытерла, вздохнула и говворит: "Дай-то господи..." Обыкновенная история... За пять минут до смерти окончательно поверит своему выздоровлению и будет уверять всех, что теперь все прошло... А потом сразу бац, и готово.

- Как же теперь с ней быть?

- В клинику, конечно. Какие уж там машинки, меблированные комнаты... Если можно, похлопочем - даром ее... только субъект ничего интересного не представляет, а уж нельзя будет даром, тогда двадцать пять рублей в месяц: ее денег хватит ей...

- Не хватит, опять можно собрать, - сказал Карташев.

- Я вот, может, урочишком разживусь... не все же голодать, как собака, буду, - проговорил Ларио.

- Все время будешь, - уверенно сказал Корнев. - Ведь ты, как птицы небесные, о завтрашнем дне не помышляешь: есть - спустил.

- Да, вот ты бы посидел в моей шкуре, - ответил Ларио, - три рубл,я рубль - какие это деньги? да и то когда попадет! Не больно на них устроишься: только и спустить их по ветру. А были бы деньги, жил бы и я. Ведь жил же в гимназии, когда урочишки были.
Страница 15 из 40 Следующая страница