Николай Георгиевич Гарин-Михайловский. Студенты. Тёма и его друзья Страница 31

ом автора.

Он осторожно встал, позвал горничную и вместе с нею кое-как перетащил Шацкого на кровать. Шацкий совсем ослабел за ночь и почти не мог двигаться. Он стал еще уродливее, сильнее вздулось лицо, и только левая половина у рта сохнанилась нормальной, напоминая прежнего Шацкого. Дав лекарство, Карташев через горничную переговорил с хозяйкой и занял соседнюю комнату. Он открыл туда дверь, пил чай и читал биографию Вальтер Скотта... И Вальтер Скотт жил в прозаической обстановке, был в долгах, был вообще таким же человеком, как все, так и смотрели на него все. Только под старость уж пользовался он славой, но так и умер в долгах... Да, да, очевидно, эта жизнь обычная, одна, и рядом другая какая-то жизнь, и если бы Вальтер Скотт не жил этой иной жизнью, он не мог бы и писать того, в чем столько мысли, чувства, красок... Да, что-то такое есть в жизни, есть какой-то ток, какая-то сила, которая в таком писателе, как Вальтер Скотт, собирается в своем чистом виде, усиленно горит, светит и тянет к себе людей... как маяк... Уж нет Вальтер Скотта, а мягкий огонь его маяка все горит, все светит людям... Но ведь не все Вальтер Скотты... Конечно, не все, но капля у каждого есть... Весь мир не переделешь, но в своем уголке можно много сделать... Его, Карташева, уголок теперь - его новое ремесло, круг его деятельности небольшой, но может быть производительным, а там остальные пусть, как знают... лишь бы он был хорошим...

"Пороки зависят от порядков эпохи, а не от человека, - вспомнил он и подумал, - а китайцы говорят, что от одного хорошего человека уже весь мир делается лучше. Так это или не так? Но надо же на чем-нибудь остановиться: при "Saeculi vitia"* складывай руки, нет точки приложения для своего идеала, но у китайцев, при их добром человеке и этой отдельной работе каждого, сколько тысяч лет все только одна проза жизни, все один навоз, а того, чего-то иного, высшего, что есть у гениев культурного человечества, нет и нет, и все пошло, тоскливо... И у нас, когда рвались к этим гениям, была и сила и мощь, а теперь реакция... Вот Рыльский пишет Корневу, что и Иванова движение реакционное... да и я, собственно, срезался ведь, если говорить откровенно, действительно же просто потому, что не подготовлен понимать идеи этого самого Запада... А какую-то идею надо, ну и валяй сплеча свою Америку; вот эти все Ивановы... и я такой же, и нет рамок, гарантирующих от путаницы на всю жизнь. Блуждать в каких-то потемках!.."

______________

* Пороках века (лат.).



Карташев уперся в какой-то угол со своими мыслями и принялся за "Карла Смелого".

Иногда он отрывался от чтения, возвращался к действительности, в сердце точно кто-то вонзал иголку, и он думал: "Да где же Ларио?!"

Раздался звонок: "Вот он!"

Но это был Корнев с какой-то дамой. Карташев, выглянувшиф было в коридор, поспешн спрятался.

- Вы подождите, Анна Семеновна...

- Кто это? - спросил озабоченно Карташев вошедшего Корнева.

- Горенко... одесайся...

Этого только недоставало! Карташев оживленно рассказал Корневу о своем положении. Горенко провели в соседнюю комнату, и Карташев рассказал и ей через дверь всю правду.

- Есть одно только спасенье, - говорил он, - если я надену салоп горничной, но и тогда я все-таки баду босой.

- Да ерунда, иди, - махнул рукой Корнев, сидевший у кровати Ларио.

- Идите, конечно, - усмехнулась Горенко.

Через несколько мгновений Карташев вышел к Аннее Семеновнр.

- Как вы выросли! - могла только сказать Горенко, удерживаясь от смеха.

Карташев стоял перед ней, высокий, в длинном салопе, в носках, и сконфуженно смотрел своими наивными, растерянными глазами. Горенко кусала губы.

- Можно подумать, что вы сами больны, - произнесла она с своей манерой говорить сама с собой, - волосы отросли... волнами... настоящий поэт...

Она была одета в черное, просто, но все шло к ней; глаза ее, большие, синие, сделались еще глубже, загадочнее и сильнее магнетизировали. Она показалась Карташеву очаровательной, прекрасной, каким-то слетевшим ангелом.

- Я так рад вас видеть!..

- И я рада... - Она осмотрела его. - Этот костюм вам больше идет, чем теплое пальто, калоши и башлык в июле. Вам все ваши кланяются... Наташа еще похорошела...

Карташев глазами сказал Горенко: "И вы".

Она вспыхнула, отвела глаза и спросила с той строгостью, которая еще сильнее ласкает:

- Ну, теперь расскажите, что вы сделали хорошего?

Карташеев рассказал о том, что срезался, что готовится в институт путей сообщения, и спроосил о Моисеенко, но Горенко ничего не знала, где он и что с ним...

Она говорила сдержанно, неохотно, и Карташев чувствовал, что здесь с ним только ее тело, а душа вся принадлежит какому-то другому, недоступному для него миру. Его не тянуло в этот мир, потому что он не знал его, зато тянула Горенко, и рядом с ней, красивой, задумчивой, он хотел бы быть везде...

Карташев еще что-то спросил об ее муже.

- Больше меня ни о чем не спрашивайте, - я ничего и не знаю.

Карташев смутился, чем-то обиделся, - ему точно не доверяют, - и замолчал.

Корнев, осмотрев Шацкого, возвратился к ним.

- Тёмка - легкомысленнейшее существо, - говорил он, любовно посматривая на Карташева, - выехал из дома математиком, превратился в юриста, а теперь путеец... и все с одинаковыми основаниями... Эх, ты!

- А его, знаете, совсем рефлекс заел, - обратился задетый Карташев к Горенко.

Корнев покаснел.

- Что ж, - сказал он, - я согласен...

- А у нас все-таки хотя какая-нибудь жизнь.

- Ну, покорно благодарю и за такую жизнь, - вспыхнула Горенко, - уж лучше Сибирь... Ей-богу... для меня ваша жизнь положительно была бы хуже каторги...

Явился Ларио, и не один, а с Шуркой. Они шумно вошли в комнату Шацкого, куда бросился и Карташев. Дело разъяснилось: Ларио получил пятьдесят рублей в задаток и отправился к Марцынкевичу. Карташев обиделся, а "дрызнувший" уже Ларио, чувствуя некоторую вину, как бы извинялся, говоря:

- И, понимаешь, черт его знает, и сам не знаю, как попал туда и вот с этой самой...

- Да ну, ты, черт! - перебила его Шурка, - не ори... видишь, больной...

- А что - как? Был доктор? - спохватился Ларио.

- Господи, что с ним сделалось ?- всплеснула руками Шурка. - Да вы его совсем уморили... Этот в салопе ходит. Ха-ха-ха! Черти вы, да и только!

Карташев сидел в полном отчаянии: эта Шурка, свинья Ларио... там за дверью Горенко, которая все это представит себе совсем иначе...

- Что вы смеетесь? - сердито повернулся он к Шурке.

- А что? нельзя? - благодушно-насмешливо спросила она. - Злой? Грр... укусит!.. обезьяна... ха-ха-ха!

Шурка смеялась, смеялись Ларио и Корнев, выглянула Горенко и улыбалась, один Карташев в своем салопе был сердит и расстроен. Он думал: мало того, что возись с больными, мало того, что нарядили человека в шутовской костюм, - смеются еще, и главное - кто смеется? Ларио в его же платье, так бесцеремонно с ним поступивший!

- Тебе меньше всего следовало бы смеяться, - сказал он ему с гневом.

- Мой друг, но чем же я виноват... что ты... действительно шут...

- А ты свинья!

- Ну, ты полегче, а не то и в морду можешь получить.

- Что-о?!

Корнев едва растащил их.

- Господа! полно, что вы! Больной, дамы - перейдите хоть в другую комнату.

Все перешли в другую комнату, все говорили враз, приводили свои доводы, объясняли и объяснялись, кричали. Горенко успокаивала Карташева и Ларио, Шурка извинялась, ругалась и приставала к Карташеву, браня, требуя и умоляя его, чтобы он сейчас же помирился "с подлецом Петькой".

Свежее молодое лицо Шурки разгорелось, и она добилась-таки, что Карташев и Ларио помирились. Шурка радовалась, прыгала, поцеловала Карташева и сказалк:

- А все-таки они уморят этого долговязого... На, нет... Вот завтра Петьку выпровожу - за границу едет... дунака вон выгонят оттуда... - а сама останусь здесь. Эй ты, салопник, в товарищи берешь меня?

- Едем! - обратилась Горенко к Корневу.





XXIII



Начало учебного сезона в технологическом институте сопровождалось беспорядками.

Еще с весны было вывешено объявление, что откладывать экзамены не дозволяется, но объявление было вывешено поздно, и большинство студентов уже разъехалось по домам.

Все не державшие согласно объявлению считались оставшимися, а все оставшиеся на третий год подлежали исключению. Таких набралось до двухсот человек.

В коридорах, в аудиториях студенты собирались и бурно обсуждали положение дел.

После одной громадной сходки решено было просить отмены сурового распоряжения. Приглашенный на сходку директгр пришел в сопровождении инспектора, но раздались крики: "Вон инспектора", - и инспектор ушел. Директор был бледен, но тверд. Он старательно избегал всяких объяснений причин и определенных обещаний. Все попытки со стороны студентов ни к чему не привели. Тем более было непонятно поведение директора, что прежде он искал популярности у студентов. Убедившись, что пред ними уже стоит другой человек, студенты, пошептавшись, приняли решение освистать директора.

- Дорогу господину директору, - иронически почтительно крикнул стоявший рядом с Ларио студент, и от средины залы к дверям образовался широкий проход.

В напряженном ожидании толпа замерла.

- Прошу вас, господа, - указывая на проход, проговорил директор тем же, что и студент, тоном, - я выйду последним.

Эти слова были произнесены спокойно, уверенно, даже весело. Взрыв аплодисментов был ответом на находчивость директора.

- Но вы нам обещаете содействие в отмене распоряжения об экзаменах? - спросил кто-то.

- С своей стороны, я сказал, что сделаю все...

Студенты молча переглянулись и один за другим вышли из залы.

Прошло еще несколько дней. Об отмене вывешенного распоряжения н было и помину. На новой сходке решено было прекратить посещение лекций.

Ст
Страница 31 из 40 Следующая страница