Николай Георгиевич Гарин-Михайловский. Студенты. Тёма и его друзья Страница 36

значить, по крайней мере, по пяти рублей, чтобы быть гарантированными в порядочной публике.

- Но тогда нас и за студентов никто не будет считать, - ответил Красовский.

- И не надо...

- Вам не надо, а мы говорим обо всех.

Повенежный, фыркнув, круто отвернулся от Красовского и посмотрел на Карташева.

- Конечно, - уклончиво сгласился Карташев.

Поднялся крик и споры, каждый говорил свое.

- Карташев, - заговорил, пользуясь общим шумом, с восточным акцентом черный большой студент. - Вы не помните меня, а я вас помню - мы вместе сидели с вами когда-то в гимназии: я Августич...

- Я помню вас.

- Если те не понимают, то вы понимаете, что делаете... Вы честный человек. Если вам дорога честь заведения, вы должны знат,ь что говорят о нем. Говорят, что у нас, если в одном конце чертежной кто-нибудь затянет: "На земле весь род людской", - то на другом конце непременно подхватят: "Чтит один кумир священный".

Все рассмеялись. Августич продолжал:

- В этом честь заведения...

Карташев перебил нетерпеливо:

- Да к чему все это? Ведь все дело сводится к тому, что везде беспорядки, а у нас их нет, и вам завидно, и вы как-нибудь хотите ихх создать, и это вам не удастся... И гимназия, где мы были вместе, здесь ни при чем: именно оттого, что я дурака валял тогда, я и не желаю теперь таким же быть... не желаю давать себя и других водить за нос...

- Послушайте, Карташев, - вспыхнул Красовский, - наконец и у нас же терпенье может лопнуть. Если вы нахально стоите на том, что мы хотим за нос кого-то водить, то ведь и мы станем утверждать то же: вы за нос водите! Вы морочите! Вы в каких-то непонятных целях драпируетесь в какие-то вонючие, скверные, негодные тряпки и уверяете и морочите нас, что это красиво, эффектно и, главное, искренне. Оставьте хоть это и позвольте, в свою очередь, сказать нам: морочьте других.

- Я не понимаю, на что вы намекаете?..

- На то же, на что и вы.

- То есть как?

Карташева вдруг охватило бешенство.

- Да думайте, что хотите!! Поймите, что я вас настолько презираю, настольео ненавижу... Поймите, что палачом я не был и не буду, и оскорбления палачей не могут достать меня!!

- Вот как?!

- Позвольте поблагодарить вас, - раздался за спиной Карташева чей-то голос.

Карташев повернулся. Перед ним стоял добродушный, любимый студентами старик директор, случайно попавший на сходку.

Карташев как ужаленный смотрел на откуда-то вдруг взявшееся начальство.

-- Я совершенно с вами соглаен...

Студенты, фыркая, стали быстро расходиться.

- Мне очень приятно, - продолжал между тем директор, - встретить такой светлый, такой зрелый взгляд на дело. Позвольте узнать вашу фамилию?

- При чем тут моя фамилия? - огрызнклся Карташев и бросился за другими к лестнице.

- Ну-с, господин искренний, не палач... - встретил его в дверях Красовский.

- Убирайтесь ко всем чертям! - крикнул ему Карташев, убегая по лестнице.

- В морду его, подлеца! - заревел вдогонку Августич.

Карташев уже летел обратно к Августичу вверх по лестнице с бешеным криком:

- Мерзавец!

Но в это время одни Карташева, другие Августича схватили за руки, и, затиснутые, они только издали, вырываясь изо всех сил, осыпали друг друга отборнейшей бранью...

Добродушный старик директор быстро пробирался за спинами студентов, делая вид, что ничего не замечает.

Вечер был отпразднован в здании института.

Фраков от Сарра на студенческих плечах было много, но студенчество остальных заведений блистало своим отсутствием.

Карташев был в числе распорядитеоей. Он отводил под руку почетных дам к их местам, танцевал до упада, ухаживал напропалую за всеми.

- Ах, какой милый! Какой красивый! - рассматривая его в лорнет, говорили пожилые дамы. - Очень, очень удачный вечер... С каким вкусом, тактом все устроено... Это молодежь нашпх времен...

- Надо непременпо еще один бал... Как вы находите? - обращался энергичный, решительный генерал к дамам.

- О да, да... Charmant...*

______________

* Очаровательно... (франц.)



Директор среди наступившей гробовой тишины поздравил студентов с новым названием их заведения: "Институт инженеров путей сообщения императора Александра Первого".

- Ура! - задрожало в залах и неслось по лестницам громадного здания.

Бал затянулся до пяти часов. Без счета сводил Карташев по лестнице дам и девиц, укутывал их, нежно пожимал ручки, выскакивал раздетый на улицу, усаживая в сани гостей своей alma mater.

Самый тесный кружок студентов оставался еще долго, пили брудершафт, говорили о порядочности своего заведения, говорили о старинной дворянской крови.

Карташев, подвыпив, ехал на извозчике домой с Шацким и, охваченный вечером, говорил приятелю:

- Черт с ними: я сегодня раз десять влюбился... Господи, сколько красавиц на свете...

- Да, мой друг, тебя не хватит: ты и теперь уж на что похож...

- Завтра еду с визитами.

- А я завтра дарю свой фрак первому холую и засаживаюсь за занятия.

- Не говори о занятиях... Я в первый раз пьян: это очень приятно.

- Я не сомневаюсь, что из тебя выйдет пьяница.

- Нет, не выйдет... Денег, денег, Миша, где достать?

- Домой напиши...

- Напишу, что заболел: ведь все равно мне же, Миша, потом все достанется...

- Конечно.

- Миша, можно так полюбить, чтоб забыть все для любимой ежнщины? Если можно - стоит жить, нельзя - смерть сейчас... Говори: можно?

- Нельзя...

Они ехали по Фонтанке.

- Стой! - крикнул Карташев.

Извозчик испуганно осадил лошадь, и Карташев, быстро сбросив пальто, в одном фраве бросился к реке.

- Дурак! - закричал Шацкий и испуганно побежал за ним.

Карташев громко хохотал, стоя у перил.

- Миша, я забыл, что теперь зима: Фонтанка ведь замерзла...

Карташев с своей партией торжрствовали победу над врагами, но громадный сбор с вечера тем не менее попал в руки прьтивной партии, так как беднейшие все были там. Ни Карташев и никто из его партии не подозревал, что из этих бедных никто и не дотронулся до собранных денег и все эти деньги пошли на тех, кто был еще беднее, еще больше нуждался.

Бросив громадную подачку бедноте, Карташев и его компания считали себя вправе смотреть на эту бедноту как на облагодетельствованную в некотором роде ими. Тем неприятнее было видеть с их стороны все ту же черную неблагодарность.

- Просто нахалы, - говорил огорченно Карташев.





XXVIII



Впрочем, вскоре институтские и денежные дела, и Верочка, и все новые знакомства - всё сразу вдруг отлетело на самый задний план в жизни Карташева.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Сифилис! ко всему остальному.

"Вот я все думал, квк это выйдет в жизни, а теперь все сразу знаю", - подумал Карташев. Он оделся, вышел из кабинета врача и, точно проснувшись, подумал: "Что такое я отвечал ему? Кажется, я много глупостей наговопил".

На мгновение мысль о глупостях изгнала все остальные, но сознание возвратилос, и у Карташева от ужаса не хватило воздуху, чтобы перевести дыхание.

Чувствуя, что что-то страшное охватывапт его, с чем его воля может и не справиться, Карташев испуганно подумал: "Не надо ни о чем думать..." И он диктовал себе: "Вот я теперь иду, и больше ни о чем и не надо думать... иду... теперь пальто надену... надо дать на водку; "водки, Шацкий говорит, разорят меня..." - не разорят, потому что скоро вчему конец". Он вышел на улицу и сел в сани.

Но опятл защемило и захватило в груди, и опять Карташев гнал страшные мысли и снова каким-то очень быстрым кругом возвращался к ним. То вдруг показалось ему, что все это случилось не с ним, а с другим, или с ним, но во сне, и так хотелось вдруг спать, лег бы на мостовую и заснул навсегда. "Слава богу, кажется, теперь без колебания покончу с собой. Револьвера нет: заехать разые и купить?"

Он не ответил себе на этот вопрос, потому что почувствовал, как все нутро его восстало против смерти. "Но что же делать? - тоскливо спрашивал он себя. - Неужели так жить?!" В ответ только уныло дул ветер, гнал по небу тяжелые свинцовые тучи, и они неслись беззвучно, угрюмо вперед.

Он приехал домой, вбежал по лестнице, чиркнул спичкой в неосвещенной квартире и увидел в зеркале отражение своего бледного лица. Спичка потухла, и осталось впечатление, что там, в зеркале, мелькнул страшный остов какого-то человека.

Холодный ужас сковал его члены, и опять сознание истины во всей ее ужасающей наготе охватило и проникло в его душу.

"Прочь, прочь отсюда! - паническим страхом выбросило его назад на лестницу. - Поеду в театр, условились во фраке: три месяца еще ничего не будет заметно, а через три месяца смерть".

Карташев повеселел даже: три месяца! Много времени! Многие и до завтрашнего утра не доживут.

Он стал мыться, чистить зубы, чесаться и сосредоточенно одеваться.

Силы вдруг оставили его, и он, проговорив тихо: "Господи, что ж это?" - лег на кровать и зарыдал. Тяжелые судорожные вопли вырывались из груди, все существо его вздрагивало, и все новые и новые лились слезы. "Господи, что ж это?" - повторял он все ту же фразу, которая, как молотом, била туда, гдее был источник этих слез... Фраза перестала действовать, он лежал, закусив подушку, равнодушный, апатичный, спокойный.

Он встал и прдошел к зеркалу.

"Волосы есть еще - густые, русые... глаэа..."

Карташев показал себе зубы, стиснув рот.

"Может быть, кто-нибудь еще влюбится, а я мертвый уже. - Чужой в этом мире, гость на три месяца... Ну, и отлично: не надо ни о чем думать, не сметь думать! Мертвецы разве думают?"

Он умылся еще раз, оделся, надушился, несколько раз растрепал и опять расчесал волосы, надел пальто и вышел на улицу.

В театре к
Страница 36 из 40 Следующая страница