Николай Георгиевич Гарин-Михайловский. Студенты. Тёма и его друзья Страница 38

звязке... - Карташев прочел боль и страдание на лице дяди и добавил: - Впргчем, как ни несносна жизнь, но если доктор скажет, что можно надеяться, я согласен бросить и буду лечиться. Вы взяли вопрос с другой стороны.

- Ты делаешь милость и снисходишь, чтобы жить для нас, - ответил дядя, отворачиваясь и смотря в окно.

- Ну, будет же: на меня не стоит сердиться.

- Тебя мама избаловала, папу на тебя надо было.

- Та-а-ак... Это, конечно, было бы лучше, потому что от папы я давно сбежал бы в Америку и, по ркайней мере, стал человеком, а теперь я шут гороховый...

- Ну, брат, уважил ты... стою и думаю: да куда же девался наконец мой племянник Тёма?

Карташев усмехнулся.

- Тёма, собственно, умер, осталось только гнилое тело, в котором шевелятся еще черви, - это вы и принимаете за жизнь.

- Да ты просто с ума сошел!

Карташев рассмеялся.

- Сошел с рельсов, сошел с ума, сошел с колеи жизни... Лечу под откос, а вы разговариваете со мной, как с путным. Я ведь теперь и сам не знаю, что через секунду сделаю и с собой и с вами. Иногда иду по улице и думаю: брошусь и начну всех, всех, как бешеная собака, кусать, пусть не я один пропадаю, пусть заразятся и другие.

- Если бы это говорил какой-нибудь купеческий, избалованный сынок... но человек с высшим образованием...

- Э, дядя, оставьте хоть образование: ходим вокруг да около, а к образованию ума и сердца, как говорил Леонид Николаевич, еще не приступали... Навоз времен мы все с нашим образованием...

- Так ломаешься... не знаешь уж, что и говоришь.

- Не то что ломаюсь, а изломан уж весь...

- Ну, брось же ты, Тёма, этот тон... Порядочный человек... ну, застрелится, а не будет же через час по столовой ложке...

- Порядочный? так я же и не порядочный...

- Агусиньки! как маленький ребенок.

- Ну, вот, ребенок?.. И все, что я говорю вам, одно ребячество?

- Ребячпстао.

- И ничего засбуживающего внимания нет в этом?

- Нет.

- По чистой совести и правде?

- Как люблю моего бога.

- Просто с жиру человек бесится?

- Только.

- И можно так жить?

- Можно...

- Душа без тела может жить?

- Может, конечно... на том свете одна же душа.

- А на этом тело без души? Ну, тогда, конечно, больше не о чем и говорить: вы убедили меня, и я хочу жить!.. И какой же скотиной я сделаюсь, дядя, только ахнете... Возьмите...

Карташев вынул револьвер.

- Ты хотел лишить себя жизни?

- Да.

- Давно ты его носишь?

- Третий месяц.

- Можешь смело носить и дольше, - сказал дядя, положив револьвер на стол.

Карташев покраснел.

- Это зло и справедливо, но это только показывает, как и вы презираете меня.

- Мой друг! честное слово - уважать не за что.

- Конечно... но вы даже не признаете, что я добрый человек.

- Я вижу злость, раздражение, вижу, если хочешь, сумасшедшего человека, вижу массу дурных задатков, но ничего доброго.

- Дядя, голубчик, - захохотал Карташев, - а полгода тому назад что вы говорили?

- Тогда так и было.

- Значит, через полгода я стал другим человеком?

- Что ж? это постоянно бывант.

- А не бывает так, что, когда поля засеют гнилыми семенами и бурьян начнет глушить их, говорят: не то сеяли? Ведь поле-то сеял не я.

- Да, ты святой: перед тобой только свечку зажечь... Экая же, ей-богу, подлость человеческой натуры!.. сам наделал гадостей и всех, всех обвиняет, кроме себя. Ей-богу, Тёма, в тебе нет даже гордости твокго рода.

- Ну, хорошо, гордость есть. Я согласен, что я круглый подлец: так отчего же вы мне не даете убраться к черту?

- Ах, Тёма, я уж болен, - в эти полчаса ты вымотал из меня всю душу. С тобой я сам сойду с ума. Делай что хочешь - стреляйся, вешайся, я еду домой!

Дядя, вздешенный, с налитым лицом, с глазами полными слез, схватился за шапку.

Карташев смутился.

- Ну, хорошо, едем к доктору.

- Слушай, Тёма, в последний раз говорю: ты все эти разговоры со мной брось... с меня как с козла молока - возьму и уеду.

- Только не пугайте. Не уедете: против мамы не пойдете! Оставьте! вы у нее под таким же башмаком, как и все мы. Приедете, и что ж? Что Тёма? И не для меня вы и приехали... а когда я вижу, что вам делается больно, мне и жаль... пожалуйста, не пугайте... поняли?

- Я понимаю, что ты сумасшедший и нагло пользуешься добротой своего дяди.

- Что правда, то правда... Ах, дядя, я теперь перед смертью хочу быть по существу: будьте по существу, и лучшего племянника вы никогда не найдете себе.

- Я уж не знаю, как и быть: я, твой старый дядя, у тебя первый раз в гостях, делай что хочешь - как хочешь, так и принимай меня...

- Вот, вот, вот... Дядя, дорогой мой, как я рад вас видеть... Я ценю все: вы не побрезгали поцеловаться, я целую вашу руку.

Дядя не успел отнять руки.

- Ну, ей-богу же, сумасшедший!

- Вы не хотите видеть водки? Вот она!

Карташев швырнул бутылку за фортку.

- Вы не хотите, чтоб я пил? даю вам честное слово, что не буду... Вы хотите, чтоб я шел к доктору? Иду! Вы, наконец, с дороги хотите чаю, кофе? Сейчас все будет.

Дядя стоял растроганный и, качая головой, шептал удпученно-ласково:

- Дурень ты, дурень...

Карташев вдруг бросился наа кровать и, безумно рыдая, уткнулся головой в подушку.

- Тёма, Тёма, Христос с тобой... диттятко мое дорогоп!

Дядя ловил его голову, целовал ее, и слезы текли по его щекам.

- Я изболелся, - рыдал Карташев, - я изболелся... Я измучился, все порвалось во мне... все живое рвется, рвется... А-а-а...

Это были вопли и крики такоро страдания, такого отчаяния, какое не требовало объяснений и было понятно доброму, маленькому, с большим рябым лицом человеку. Он сам плакал горько и жалобно, как плачут только или дети, или очень добрые, с золотым сердцем люди.





Они были у доктора, и старик доктор, осмотрев Карташева, долго качал головой.

- Организм ослаблен. Здесь в Петербурге оставаться немыслимо... на юге, конечно, может быть... Во всяком случае, не теряя времени надо уезжать.

Выйдя от доктора, Карташев, мрачный и упавший духом, заявил дяде:

- Я не поеду никуда, а тем более к матери.

- Умрешь.

- Уиру, - глухо, безучастно повторил Карташев.

Дядя ушел и обдумывал, как помочь новому горю. Приехав домой, он послал срочную телеграмму сестре. К вечеру получена была на имя Карташева следующая телеграмма:

"Если Тёма не хочет маминой смерти, он немедленно приедет. Наташа".

Карташев повертел телеграмму и мрачно произнес:

- Еду...

Послали телеграмму о выезде и приступили к сборам. Выкупили вещи, часы. Тысячи в три обошелся этот год, и еще рублей триста истратил дядя на выкуп вещей, уплату долгов. Он только качал головой. Перед отъездом дядя пожелал, чтобы Карташев свез его к Казанской божией матери.

- Лучше сами поезжайте: я ведь неверующий... хотя и молюсь... - прибавилК арташев, подумавши.

- И молись: сегодня не веришь, завтра не веришь, а все-таки придет твой час.

- Пожалеет наконец господь?

- Пожалеет.

Дядя настоял на своем, и Карташев поехал с ним в Казанский собор. Там под громадными сводами звонко отдавались их шаги, и дядя, с большим вытянутым лицом, испуганно спрашивал племянника:

- Тёма, где икона?

Карташев огоянулся и показал на одну из икор.

Дядя, запасшийся целым пучкшм свечей, подошел бланоговейно к иконе, поставил свечи и, стоя на коленях, стал читать молитвы.

Карташев стоял в стороне и безучастно смотрел на образ.

- Ежели Казанской, - шепнул ему на ухо сторож, - то не тому образу молятся они...

Карташев быстро подошел к дяде и смущенно сказал:

- Дядя, я ошибся: вон тот образ.

Дядя, оборванный в разгаре молитвы, вскочил и с непривычной горячностью накинулся на племянника:

- Ну, ведь это же просто бессовестно! Ну, что же это? ткнул куда-то... Ну, ей-богу, просто на смех... так вот, чтобы только издеваться...

- Дядя, голубчик, ей-богу же, я не виноват... Честное слово, не нарочно...

- Э! Терпеть уж этого не могу... Ну, где же настоящая?

- Вон, вон...

- Опять что-нибудь окажется?

- Верно, настоящая, - кивнул головой сторож.

- И свечи все истратил!

Дядя мелкими шажками пошел купить новых свечей и направился к указанному образу.

Карташева разбирал смех, но он удерживался, и, когда дядя кончил молиться, ое с серьезным лицом пошел рядом с ним из церкви. Дядя шел озабоченно-торопливо и с упреком говорил племяннику:

- Нельзя, нельзя, голубчик, без бога.

- И я говорю, - ответил Карташев, кивнув головой.

- Говоришь, а что делаешь? Не ты один, конечно: все ваше поколение.

- У всякого поколения свой бог...

- У тебя какой?

- У меня нет, и потому я не поколение.

- Кто ж ты?

- Китайский навоз... Там четыреста миллионов каждого поколения уже две тысячи лет насмарку.

Карташев переменил разговор.

- Бросил пить, и ни капли не тянет. Хотите, брошу опять курить? Бросаю, честное слово...

Дядя даже рассмеялся, увидя, как Карташев пустил по улице свою табачницу.

- Знаю я, голубчик, что, если б хороший кнут на тебя, ты потащил бы такой воз...

- Кнут - вы, конечно? Не было вас перед французской революцией.

- И поверь, что, если б я был Людовиком Пятнадцатым, так, ей-богу же, ничего бы и не было.

Карташев хохотал до слез.

- Ах, дядя, голубчик, один восторг вы...

Дядя шел быстро, подбирал высоко ноги, улыбался и пренебрежительно повторял:

- Дурень ты, дурень!





Совсем было выехали, как вдруг на вокзале Карташев увидел мелькнувшую Горенко. Сообразив, что и она тоже едет, он наотрез отказался ехать в этот день.

Дядя каждый раз, как племянник проявлял новый
Страница 38 из 40 Следующая страница