каприз, приходил в полное изнеможение. Он бессильно топтался на месте, вытирал пот на лбу и придумывал, как бы опять настроить на лад своего норовистого спутника.
- Но почему же ты не едешь?
- Не все ли равно вам? Сегодня не еду.
- Скажи прямо: может, ты завтра и совсем не поедешь?
- Завтра, честное слово, поеду.
- Но почему же не сегодня?
- Не скажу.
Дядя подумал и произнес решительно:
- Я один еду.
- И отлично.
- Ну, знаешь, честное слово, сколько живу, ничего пожобного, никогда такой мороки у меня не было, как эти дни с тобой... я просто болен... живого места нет во мне.
- А я умираю и то молчу.
- Эх, батюшка, все мы умрем... не о том надо думать, а о том, чтоб поменьше мучить близких... Больной, больной, а уж из рук вон!
На другой день опять чуть было не расстроилась поездка.
- Дайте мне карманных денег, - потребовал Карташев.
- На что тебе?
- Не хочу быть от вас в зависимости.
- Да что ты, господь с тобой?
- Мне три месяца жить осталось, и довольно с меня всякой опеки... Я ведь отлично вижу и читаю ваши мысли: вы вот усадите меня в купе, тронется поезд, и тогда я весь в ваших руках. Не хочу: ни в чьих руках я с этого времени никогда не буду... Так и запишите и маме передайте... Я теперь не то, чем был прежде, тогда мне было что терять, а теперь у меня надежный товарищ.
- Кто?
- Смерть.
- Господи, как может измениться человек. Ты совсем негодяй.
- Я вам говорю, дайте денег.
- Ну, дам...
- Сейчас дайте.
- Да что ж ты, Тёма, не веришь, наконец, мне?
- Не верю, не верю, ниому не верю...
- Да у меня таких денег и нет: вот все...
- Деньги у вас зашиты в жилете, видел ведь.
- Господи, где ж я тут распарывать их буду?
- Идите в уборную.
- Сейчас звонок.
- Успеете.
- Тёма, ведь я старик.
- Ну, когда ж я такой подлец, что мне решительно все равно - старик вы или нет.
- Тьфу ты! наконец..._Да ты действительно тронулся.
Дядя сделал страшные глаза, пожал плечами и пошел поспешно в уборную.
Немного погодя он вручрл племяннику сторублевую бумажку.
- Тёма, но если ты будешь пить...
- Угадал, значит, что под опеку хотели взять... Успокойтесь, пить не буду: я хоть и разбойник, но честный: дал слово.
- На что ж тебе деньои?
- Буду раздаварь на водку за упокой моей души... Книжек накуплю сейчас. Есть серьезные, так называемые хорошие книги, так я их не куплю, хотя они, может, и действительно хорошие; я куплю романчик Габорио или что-нибудь в этом роде... Ведь это и ваша любимая литература?
- Если по-русски, а по-французски читай сам...
- По-русски, по-русски.
Дорогой дядя, выгадывая экономию, незаметно старался, чтоб Карташев платил по буфетам за еду. Сначала Карташнв не замечал этого, но поняв намерение дяди, отказался наотрез платить за что бы то ни было.
С тяжелым чувством подъезжал Карташев ранним утром с вокзала к старому дому, где жили теперь для экономии Карташевы. С ощущением арестованногоо н поднимался по ступенькам террасы в сопровождении дяди. Мысль удрать соблазнительно закразывалась в его голову. По этой террасе, бывало, отец, поймав его, вел в кабинет для наказания. Он давно уж не говорил дяде резкостей и первую сказал опять, стоя у двери в ожидании, когда ее отворят:
- Вы мой жандарм...
Дядя только головой мотнул.
Заспанная незнакомая горничная отворила дверь. Карташев с ощущением человека, собирающегося лезть в холодную воду, решительно шагнул в переднюю. Он снял пальто, помертвелями глазами взрлянул на дядю и без всякой мысли вошел в гостиную. На него вдруг напала страшная слабость, и он опустился на первый стул. Дядя прошел мимо него в следующую комнату.
Карташеву вдруг ярко вспомнилась картина из раннего детства, когда к его матери привели убежавшего из бывших крепостных поваренка Якима; Яким стоял в ожидании барыни: губы его были белые, голубе глаза совершенно бесцветны, он то и дело встряхивал своими кудрями. Так и он, Карташев, ни на кого теперь не смотреь, был бледен, вероятно, как смерть, сердце громко билось в груди. Какие-то тяжелые шаги: целая процессия... Дверь тихо отворилась.
Как сквозь сон, смотрит Карташев лениво, апатично, тяжело, как сквозь сон, видит какую-то белую маленькую старушку. Неужели это мать? Ее ведт: с одной стороны дядя, с другой - бледная как смерть Наташа.
Он поднялся и пошел медленно навстречу к матери. Мать остановилась, и тсрашные глаза уставились в него.
- Я думала, - сурово отчеканивая слова, заговорила Аглаида Васильевна, - что вырастила мужественного, честного, любящего, не разоряющего свою семью сына, а я вырастила...
- Мама! не говори... - дрожащим голосом сказал Карташев.
- Мама, не надо... - умоляюще, как эхо, повторила Наташа.
Наступило молчание. Надо былоо что-то делать.
Карташев, думая, что мир лучше всего, нагнулся к руке матери. Это тупое равнодушие павшего сына резнуло Аглаиду Васильевну по сердцу. Она растерянно поцеловала воздух, но поьом голосом тоски, смерти, страдания, отвращения проговорила:
- Я не могу...
Она повернулась было назад, но взгляд ее остановился на образе в углу, и, упав перед ним на кллени, она страстно в отчаянии воскликнула:
- Господи, за что же?! За что позор за позором валится на мою голову?!
И глухие рыдания ее понеслись по комнате.
Наташа и дядя подняли ее и увели в спальню. Карташев никогда не вдумывался, как именно произойдет встреча с матерью. Теперь она произошла. Очевидно, мать знала все... Меньше всего он ожидал, что вызовет к себе только чисто физическое отвращение. Он стоял раздавленный и растерянный. Но, оглянувшись и увидев вдруг в дверях передней Горенко, которая манила его пальцем к себе, он, ничего уж не сообиажая, как она очутилась здесь, думая только о том, чтобы не выдать своего смущеоия, скрепя сердце, с выражением пренебрежения ко всему, пошел к ней.
Они прошли переднюю и вошли в кабинет.
Все тот же кабинет: и ружья по стенам, кровать и диван и смятые постели на них. Он только теперь заметил, что Горенко еще не причесана и одета наскоро: она, значит, ночевала у них. Он знал, что перед отъездом в Сибирь она по своим денежным делам должна была приехать на родину. Очевидно, она остановилась у них.
- У вас кровь на щеке, вытрите, - сказала Гаренко, с слегка брезгливым чувством отворачиваясь от него.
Крташев вспыхнул, быстро вынул платок и начал перед зеркалом осторожно прикладывать его к ранке. Мысль, какое он должен был произвести удручающее впечатление, тяжело навалилась на него. "Какая каторга, зачем я приехал?" - мелькало в его голове.
- Вчера ночью Маню отвели в тюрьму, - угрюмо проговорила Горенко.
Карташев растерянно присел на край дивана: сцена с матерью осветилась вдруг совершенно иначе. Теперь он понял ее. Машинально повторил он слова матери:
- Какой позор!..
Горенко сразу потеряла самообладание.
- Не позор!! - быстро вспыхнув, бросилась она к нему. - Не позор... Позор не в этом, не в этом. И вы знаете, в чем позор... не смеете фальшивить... Не смеете: старикам оставьте их комедии - глупым, тупым, неразвитым эгоистам... А вы только эгоист, но сознающий! От своего сознания никуда не денетесь... Лгите другим, но не смейте лгать здесь...
Карташев, как во сне, утомленно слушал. Это говорила та, которая когда-то в гимназии была влююлена в него. Стоило ему тогда сказать ей только слово, и она пошла бы за ним, куда бы он только ни захотел. Но они разошлись по разным дорогам и теперь опять случайно встретились. Она стояла перед ним, глаза ее сверкали, тонкая кожа обыкновенно бледного лица залилась румянцем и раскраснелась. Она стояла, наклонившись вперед, стройная, точно сжигаемая каким-то внутренним огнем. Откуда у нее эта жизнь, сила, красота? Такой он ее не знал тогда. В такую он, может быть, влюбился бы больше, чем во всех тех, в кого был влюблен.
Верочка и его болезнь безмолвным контрастом сопоставились с этой стоявшей перед ним женщиной. Даже не болело - так безнадежно, безвозвратно было то прошлое.
Он заговорил спокойно, равнодушно:
- Я потерял все... ничего не осталось... - Он остановился, чтобы совладеть с охватившим его волнением. - Даже для семьи я стал чужим... Вы хотите убедить меня, что я не искренний и в убеждениях... Думайте что хотите... - Слезы сжали ему горло, он сделал мучительную гримасу, чтобы подавить их, и кончил: - Передайте матери, что мы с ней больше никогда не увидимся.
- Вы хотите лишить себя жизни? - спросила, подавляя смущение, Горенко.
- Нет.
Он хотел прибавить, что ему осталось два-три месяца до естественной развязки, но удержалвя.
- Можно передать вашей матери, что вы, может быть, воротитесь к ней... другим человеком?
- Нет, нет... эттого нельзя... Ни к ней, ни к вам никаким я никогда не вернусь!..
Он быстро повернулся к двери.
Она крикнула вдогонку первое, что сообразила:
- Возьмите хоть денег на дорогу.
Она догнала его и сунула ему в руку свой кошелек.
Карташев хотел было повернуться, чтобы сказать что-то еще, но слезы заволакивали глаза, он боялся расплакаться и, судорожным движением оттолкнув ее руку с деньгами, исчез в дверях.
Наташа, уложив мать, тихо, рассеянно, равнодушно шла из спальни матери. Она вторую ночь не смыкала глаз; она устала, в ушах был какой-то страшный шум и все вертелась любимая песня Мани. И так отчетливо она слышала выразительный голосок Мани, так отчетливо, что слезы выступали на глаза, и, подавляя их, она еще равнодушнее смотрела по сторонам. В гостиной брата не было. Она прошла в переднюю, вошла в кабинет и устало спросила Горенко:
- Где брат?
- Он ушел.
- Куда? - встрепенулась вся до последнего нерва Наташа.
- Ушел, чтоб умереть или вернуться в свою семью человеком... - угрюмо ответила Горенко.
Нат
Страница 39 из 40
Следующая страница
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 36 ]
[ 37 ]
[ 38 ]
[ 39 ]
[ 40 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
