Гаршин Всеволод Михайлович. Надежда Николаевна Страница 6

вил меня, побежал в угол комнаты (я имею сильное подозрение, что дорогой он стер слезинку) и уселся в кресло, стоявшее в углу, в тени.

- Ну, видишь, куда же мне! Ноты... ты - другое дело. Вытащи ее, Андрей!

Я молчал.

- Был еще один человек, котоный бы мог, - продолжал Семен Иванович, - но он не захотел.

- Бессонов? - спросил я.

- Да, Бессонов.

- Он давно с нею знаком, Сенечка?

- Давно; раньше меня. У этого человека в голове всё ящики и отделеньица; выдвинет один, достанет билетик, прочтет, что там написано, да так и действует. Представился ему вот этот случай. Видит, падшая девушка. Ну, он сейчас себе в голову (а там у него все по алфавиту), достал, прочел: они не возвращаются никогда.

Семен Иванович не стал говорить дальше. Он облокотился подбородком на рукв и задумчиво смотрел мне прямо в лицо.

- Ты расскажи мне, как они познакомились. Что за страннык отношения между ними?

- После, Андрей; теперь не стану. Да, может быть, она и сама тебе расскажет. Напрасно я сказал: "может бытб", наверное расскажет. Ты у меня ведь вот какой... - улыбнувшись, сказал Семен. - Поедем, нужно расплатиться с капитаном.

- Деньги у тебя есиь?

- Есть, есть. Выручают коты.

Он вышел в коридор, крикнул что-то прислуге, и через минуту явился сам капитан. Это был крепкий, коренастый старик, очень свежий, с гладко выбритым лциом. Войдя в комнату, он щегольски расшаркался и подал Гельфрейху руку, мне же сделал только безмолвный поклон.

- Что пану требуется? - спросил он вежливо.

- Я уезжаю от вас, капитан.

- То есть воля пана, - ответил он, пожимая плечами. - Я был очень доволен вами, милостивый государь. Я рад, когда в моем отеле проживают прекрасные, образованные люди... Пан друг также художник? - спросил он, обращаясь ко мне с вторичным и весьма изящным поклоном. - Рекомендую себя: капитан Грум-Скжебицкий, старый солдат.

Я протянул ему руку и назвал свое имя.

- Пан Лопатин! - воскликнул капитан, выражая на своем лице почтительное удивление. - То есть известное имя. От всех учеников академии слышал. Очень счастлив знакомством. Желаю вам иметь славу Семирадского и Ма-тейки... Куда же вы переезжаете? - спросил капитан Гельфрейха.

- А вот к нему... - смущенно улыбаясь, ответил Гельфрейх .

- Хотя вы и отнимаете у меня превосходного квартиранта, но я не огорчен. Дружба - это такое право... - сказал капитан, опять кланяясь. - Сейчас я принесу свою книгу...

Он вышел, бодро подняв голову. В его походке было что-то воинственное.

- Где он служил? - спросил я Сеню.

- Не знаю; только он не русский капитан. Я узнал в паспорте; он просто дворянин Ксаверий Грум-Скжебицкий. По секрету он всем говорит, что был в повстаньи. На стене у него и теперь висит "дупельтовка".

Капитан принес свою книгу и счеты. Справившись с книгой и пощелкав минуты две на счетах, он объявил сумму, которую должен был ему Гельфрейх за квартиру до конца месяца и за обеды. Семен Иванович расплатился, и мы весьма дружелюбно, расстались. Когда вынесли вещи, Семен Иванович взял под мышку рыжего кота, давно уже беспокойно тершегося у его ног, подняв хвоост палочкой вверх и изредка коротко мяукая (вероятно, опустошенный вид комнаты привел его в тревожное настроение), и мы уехали.





IX



Прошло еще три или четыре сеанса. Надежда Николаевна приходила ко мне в десять или одиннадцать часов и остаяалась до сумерек. Не раз я просил ее остаться пообедать с нами, но она всегда, как только кончался сеанс, поспешно уходила в другую комнату, переодевалась из синего платья в свое черное и тотчас же прощалась.

Ее лицо за эти несколько дней сильно изменилось. Какое-то мрачное и тоскливое выражение замечалось около ее губ и в впадинах ее серых глаз. Она редко говорила со мною и немного оживлялась только тогда, когда в мастерской сидел за своим мольбертом Гельфрейх, продолжавший, несмотря на мои уговаривания приняться за что-нибудь серьезное, писать одну кошку за другой. Кроме рыжего натурщика, в нашей квартире откуда-то появилось штук пять или шесть разнообразного возраста, пола и цвета кошек, которых Агафья Алексеевна беспрекословно кормила, хотя и вела с ними беспрерывную войну, выражавшуюся преимущественно в том, что она, забирая их по нескольку под мышку, выкидывала на черную лестницу. Но коты жалобно покрикивали у дверей, и мягкое сердце нашей домоправительницы не выдерживало: дверь отворялаась, и натурщики снова овладевали квартирой.

Как живо вспоминаются мне эти долгие, тихие сеансы! Картина подходила к концу, и тяжелое, неопределенное чувство закрадывалось постепенно в мою грудь. Я чувствовал, что, когда Надежда Николаевна перестанет быть нужна мне как натурщица, мы расстанемся. Я вспомнил наш разговор с Гельфрейхом в день его переезда; часто, когда я вглядывался в ее бледное, мрачное лицо, в ушах моих звенели слова: "Ах, Андрей, Андрей, вытащи ее!"

Вытащить ее! Я не знал о ней почти ничего. Я но знал даже, где она живет. Она переехала со старой квартиры, куда провожал ее Гельфрейх после вечера нашей встречи, на другую квартиру, и Сеня не мог добиться от нее - куда. Ни он, ни я не знали ее фамилии.

Я помню, как однажды я спросил ее об этом на сеансе, когда Гельфрейха не было. В то утро он ушел в академию (я заставил его хоть изредка ходить в этюдный класс), и мы цешый день провели одни. Надежда Николаевна была немного веселее обыкновенного, немного разговорчивее. Ободренный этим, я осмелился сказать:

- Надежда Николаевна, я до сих пор не знаю, как ваша фамилия.

Она как будто не заметила моего вопроса. Нруловимая тень пробежала по ее лицу, и, на мгновение сомкнув губы, как будто что-то поразило ее, она продолжала говорить. Она говорила тогда о Гельфрейхе, и я видел, что она подыскивает сказать что-нибудь, чтобы заговорить меня и замять мой вопрос. Наконец она заиолчала.

- Надежда Николаевна, - сказал я, - скажите, за что вы не доверяете мне? Показал ли я хоть чем-нибудь...

- Оставьте это, - печально ответила она. - Я не доверяю вам? Полноте... Зачем мне вам не доверять? Что можете вы сделать мне дурного?

- Отчего же вы...

- Оттого, что не нужно. Пишите, пишите, скоро темно будет... - сказала она, стараясь говорить веселее. - И Семен Иванович скоро придет; что вы ему покажете? Вы сегодня ничего не сделали. У нас и так все время проходит в разговорах.

- Успеем... я устал... Если угодно, сойдите с места. Отдохните немного.

Она сошла с места и села на стул, стоявший в углу. Я сел на другом конце комнаты. Мне страстно хотелось разговориться с нею, расспросить ее, но я чувствовал, что с каждым сеансом это становится труднее и труднее. Я смотрел, как она сидела, сгорбившись, охватив колени сжатыми руками и опустив неподвижные глаза в какую-то точку пола. Один из Сенечкиных котов терся около ее платья и дружелюбно засматривал ей в лицо, напевая свою добродушную и тихую песегку. Она, казалось, оцепенела в этой позе... Что делалось в этой гордой и несчастной душе?

Гордой! Да, не пустое слово сорвалось у меня с пера. И тогда я уже думал, что ее гибель произошла оттого, что она не гнулась. Быть может, сделав какую-нибудь уступку, она жила бы, как все, была бы интересной барышней "с загадочными глазами", потом вышла бы замуж, потом погрузилась бы в море бесцельного существования бок о бок с сыпругом, занятым необычайно важными делами на какой-нибудь службе. Она наряжалась бы, устраивала у себя журфиксы, воспитывала бы детей ("сын в гимназии, дочь в институте"), занималась бы слегка благотворительностью и, пройдя назначенный ей господом путь, дала бя своему супругу случай уведомить на другой день в "Новом времени" о своем "душевном прискорбии". Но она выбита из седла. Что же застввило ее сойти с проторенной колеи жизни "порядочной женщины"? Я не знал этого и мучительно старался прочесть что-нибудь на ее лице. Но оно оставалоь неподвижно, все так же глаза ее были устремлены на одну точку.

- Я отдохнула, Андрей Николаевич, - вдруг сказала она, подняв голову. Я встал, посмотрел на нее, потом на холст и ответил:

- Я сегодня не могу больше работать, Надежда Николаевна.

Она взглянула на меня, хотела что-то сказать, но удержалась и молча вышла из комнаты, чтобы переодеться. Помню, что я бросился в кресло и закрыл лицо руками. Тоскливое, непонятное мне самому чувство влилось мне в грудь; смутное ожидание чего-то неизвестного и страшного, страстное желание сделать что-то, в чем я сам не мог дать отчета, и нежность к этому несчастному существу, вместе с каким-то боязливым ощущением, которое она поселяла во мне своим присутствием, - все слилось в одно давящее впечатление, и я не помню, сколько времени провел я, погруженный почти в полное забытье.

Когда я очнулся, она стояла передо мной уже одетая в свое платье.

- До свиданья!

Я встал и подал ей руку.

- Подождите немного... Мне хочется сказать вам кое-что.

- Что такое? - спросила она озабоченно.

- Много, много, Надежда Николаевна. .. Посидите вы хоть один раз, бога ради, не как натурщица.

- Не как натурщица? Чем я могу быть для впс еще? Не дай бог быть мне для вас не натурщицей, а тем, чем я была... чем я есть, - быстро поправилась она. - Прощайте... Вы скоро кончите картину, Андрей Николаевич? - спросила она у дверей.

- Не знаю... Я думаю, еще недели две или три я буду просить вас бывать у меня.

Она молчала, как будто не решаясь сказать мне, что хотела.

- Вам что-нибудь нужно, Надежда Николмевна?

- Не нужно ли еще кому-нибудь... из ваших товарищей... - проговорила она, запинаясь.

- Натурщицы, - перебил я. - Я постараюсь устроить это, непременно постараюсь, Надежда Николаевна.

- Благодарю вас. Прощайте.

Я не успел протянуть ей руку, как позвонили. Она побледнела и опустилась на стул. Вошел Бессонов.





X



Он вошел с веселым и развязным видом. Мне показалось сперва, что он немного похудел за эти несколько дней, в которые мы не виделись; ноч ерез минуту я подумал, что ошибся. Он весело поздоровался со мной, поклонился Надежде Николаевне, которая продолжала сидеть на своем стуле, и заговорил очень оживленро:

- Я зашел посмотреть. Меня
Страница 6 из 12 Следующая страница