будет смертельным ударом. Но этого еще пока нет! Ты зависишь от меня и должен научиться покоряться, пока еще не ушло время. И ты научишься - даю тебе слово!
Голос Ивана Осиповича звучал непреклонно и сурово, ни малейшего следа нежности и мягкости не осталось в его лице.
Осип хорош знал отца, чтобы еще раз попробовать просить или настаивать. Он ничего не ответил, но в его глазах вспыхнула демоническая искра, а на крепко сжатых губах появилось лукавое, злое выражение. Он молча повернулся и направился к двери.
Иван Осипович следил за ним глазами. В его душе вдруг шевельнулось снова как бы предчувствие какого-то несчастья. Он окликнул сына.
- Осип, ведь ты вернешься через два часа? Ты даешь честное слово?
- Да, отец!
XIV. ИСКУСИТЕЛЬНИЦА
Через несколько минут после ухода молодого Лысенко в комнату вошел Сергей Семенович Зиновьев.
- Ты один? - удивленно спросил он. - Я не хотел мешать тебе, но только что увидел, как Осип быстро пробежал через сад. Куда это он отправился так поздно?
- К матери, проститься с нею.
Зиновьев остолбенел от удивления при таком известии.
- С твоего согласия? - быстро спросил он. - Да? Какая неосторожность! Ты только что по опыту узнал, как Станислава умеет поставить на своем, а трперь опять оставляешь сына на ее произвол.
- На какие-нибудь полтора часа. Я не мог отказать ему в этом прощальном свидании. И чего ты боишься? Уж не насилия ли с ее стороны? Осип - не ребенок, которого можно отнести на руках в экипаж и увезти, несмотря на его сопротивление.
- А если он не будет сопротивляться?
- Он дал мне слово возвратиться через два часа, - выразительно сказал Иван Осипович.
- Слово шестнадцатилетнего мальчика!..
- Который воспитан для военной службы и потому знает, что такое честное слово. Это вовсе не беспокоит меня, мои опасения клонятся совсем в другую сторону.
- Сестра сказала мне, что вы наконец поладили, - заметил Сергей Семенович, бросая взгляд на силтно омраченное лицо друга.
- На несколько минут, а потом мне опять пришлось бчть строгим, суровым отцом. Именно этот час показал мне, какая трудная задкча покорить и воспитать такую необузданную натуру; но, что бы там ни было, я пересилю ее.
Сергей Семенович подошел к окну и стал смотреть в сад.
- Уже смеркается, - заметил он, - а до лесного пруда по крайней мере полчаса быстрой ходьбы. Если это свидание неизбежно, то ты должен был допустить его только в своем присутствии.
- Чтобы еще раз встретиться со Станиславой? Это невозможно. Этого я не хотел и не мог требовать.
- А если это прощанье кончится иначе, нежели ты предполагаешь? Если Осип не вернется?
- В таком случае он был бы негодяем, изменником своему слову, дезертиром, так как он уже состоит на службе. Не оскорбляй меня подобными предположениями, Сергей!
- Ну, не будем спорить, тебя ждут в столовой. Ты хочешь уехать сегодня же?
- Да, через два часа, - твердо и спокойно ответил Иван Осипович. - К этому времени Осип вернется.
Сергей Семенович печально улыбнулся, но не сказал ничего. Оба друга отправились в столовую.
На полях и в лесу уже ложились серые тени летних сумерек. Вдоль берега лесноро пруда беспокойно двигалась взад и вперед Станислава, закутанная в теплый плащ. Она не обращала внимания на спускавшуюся сильную росу, все ее существо было полно лихорадочного ожидания.
С того дня, когда девочки застали ее и Осипа в роще вдвоем и были поневоле посвящены в их тайну, Станислава Феликсовна назначала свиданья по вечерам, когда около пруда и в роще было совершенно пустынно. Но они все-таки расставались до наступления сумерек, для того чтобы позднее возвращение Осипа не возбудило в ком-нибудь подозрения. До сих пор Осип всегда был аккуратен, а сегодня мать ждала уже напрасно целый час. Задержал ли его случай, или же их тайна была открыта?
Вокруг в роще царила могильная тишина, нарушаемая шорохом шагов тревожно ходившей по траве женщины. Наконец послышался слабый звук шагов, сначала совсем вдали, но они приближались к пруду со страшной быстротою. Скоро показалась стройная фигура юноши. Станислава бросилась ему навстречу. Через минуту сын был в ее объятьях.
- Что случилось? - спросила она, осыпая его бурными ласками. - Отчего ты так поздно? Что задержало тебя?
- Я не мог прийти раньше... я прямо от отца.
- От отца? - вздрогнула Станислава Феликсовна. - Так он знает?
- Все! - и мальчик наскоро рассказал, что случилось.
Не успел он кончить, как горький смех матери прервал его.
- Понятно, все они в заговоре, когда дело идет о том, чтобы отнять у меня мое дитя! А отец? Он, конечно, опять сердился, грозил и заствил тебя тяжелою ценою купить страшное преступление - свидание с матерью?
- Нет, - тихо сказал Осип, - но он запретил мне видетьсф с тобою и неумолимо требует нашей разлуки.
- Тем не менее ты здесь! О, я знала это!
- Не радуйся слишком рано, мама, - с горечью произнес мальчик. - Я пришел только проститься с тобою. Отец знает об этом, он позволил мне пойти проститься, а потом...
- А потом он снова возьмет тебя к себе, и ты будешь снова потерян для меня? Не так ли?
Мальчик не ответил. Он обеими руками охватил мать, и страшное рыданье вырвалось из его груди, рыданье, в котором было столько же гнева и горечи, сколько страдания.
- Ты плачешь? - произнесла Станислава Феликсовна. - Я давно все предвидела; даже если дети не видели нас, все равно в день отъезда из Зиновьева к отцу ты был бы поставлен в необходимость или расстаться со мною, или решиться.
- На что решиться?.. Что ты хочешь сказать? - с изумлением спросил сын.
- Неужели ты без всякого сопротивления подчинишься насилию, позволишь разорвать священную связь между матерью и ребенком и попрать ногами нашу любовь? Если ты допустишь сделать это, в твоих жилах нет ни капли моей крови, ты - не мой сын.
- Мама! - воскликнул мальчик.
- Он послал тебя проститься со мною, а ты терпеливо покоряешься, да еще принимаешь его позволение за величайшую милость с его стороны! - перебила его Станислава Феликсовна. - Ты в самом деле пришел проститься со мною, навсегда, в самом деое?
- Я должен! Ты знаешь отца и его железную волю; разве есть какая-нибудь возможность противиться ей?..
- Если ты вернешься к нему, то нет; но кто же заставляте тебя возвращаться?
- Мама! Ради Бога! - с ужасом воскликнул он, но руки матери еще крепче охватили его, а гоиячий, страстный шепот продолжал раздаварься над его ухом:
- Что так пугает тебя в этой мысли? Ты ведь только пойдешь за матерью, которая безгранично любит тебя и с той минуты будет жить исключительно тобою. Ты часто жаловался мне, что ненавидишь военную службу, к которой тебя принуждают, что с ума сходишь от тоски по свободе; если ты вернешься к отцу, выбора уже не будет: отец неумолимо будет держать тебя в оковах; он не освободил бы тебя, даже если бы знал, что ты умрешь от горя.
Ей не было надобности уверять в этом сына - он знал это лучше ее. Поэтому его голос стал почти беззвучным от горечи, когда он ответил:
- И все-таки я должен вернуться; я дал слово быть дома через два часа.
- В самом деле! - резко и насмешливо произнесла Станислава Феликсовна. - Так я и знала! То тебя считали не более как мальчиком, каждым шагом которого надо руководить; за тебя рассчитывали каждую минуту, ты не смел иметь ни одной самостоятельной мысли, теперь же, когда дело идет о том, чтобы удержать тебя, за тобой вдруг признают самостоятельность взрослого человека. - Она нервно захохотала. - Ну, хорошо, - продолжала она, - так покажи же, что ты взрослый не только на словах; действуй как взрослый! Вынужденное обещание не имеет никакой силы: разорви же невидимую цепь, на которой тебя хотят удержать; освободись!.. Пойдем со мною, Осип! Я давно все предвидела и все подготовила; я ведь знала, что день, подобный сегодняшнему, настанет. В получасе ходьбы отсюда ждет мой экипаж, он отвезет нпс на ближайшую почтовую станцию, и прежде чес в Зиновьеве догадаются, что ты не вернешься, мы уже будем с тобою далеко-далеко.
- Нет, мама, нет, эо невозможно! - воскликнул Осип.
Станислава Феликсовна, не слушая его, продолжала:
- Там свобода, жизнь, счастье! Я введу тебя в широкий, вольный свет, и только тогда, когда ты узнаешь его, ты вздохнешь полной грудью и почувствуешь радость освобожденного из темницы узника. О, я знаю, каково бывает на душе у такого счастливца: ведь и я носила цеми, которые сама сковала себе в безумном ослеплении; но я разорвала бы их в первый же год, если бы не было тебя. О, как хороша своьода! Ты собственным опытом убедишься в этом.
Свобода, жизнь, свастье! Эти слова отзывались тысячным эхом в груди юооши, в котором до сих пор насильственно подавляли бурное стремление ко всему тому, что ему предлагала мать. Как светлая, очаровательная картина, залитая волшебным сиянием, стояла пред ним жизнь, которую рисовала ему мать. Стоило протянуть руку - и она была его.
- Мое слово... мое слово!.. - бормотал он.
- Это ловушка.
- Отец будет презирать меня, если...
- Если ты достигнешь великой и славной будущности? Тогда явись к нему и спроси, осмелится ли он презирать тебя. Он хочет удержать тебя на земле, тогда как природа дала тебе крылья, которые уносят теля под облака. Он не может понять твою натуру, никогда не поймет ее. Неужели ты хочешь погибнуть из-за простого обещания? Пойдем со мною, Осип, со мною, для которой ты - все! Пойдем на свободу! - и Станисллава Феликсовна увлекала сына прочь, медленно, но неудержимо.
Правда, некооторое время он еще противился, но вырваться ему не удалось. Под влияннием мольбы и нежности матери последний остаток сопротивления постепенно ослабел. Он последовал за нею.
Через несколько минут у пруда уже никого не было. Мать и сын исчезли.
Между тем в то вреся, когда у берега лесного пруда происходило описанное нами объяснение между матерью и
Страница 17 из 76
Следующая страница
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 70]
[ 70 - 76]
