сыном, в столовой княгини Вассы Семеновны хозяйка дома, ее брат и полковник Иван Осипович Лысенко, казалось, спокойно вели беседу, которая совершенно не касалась интересовавшей всех троих темы. Эта тема была, конечно, разрешенное отцом свидание сыну с матерью.
Иван Осипович не касался этого предмета, а другим было неловко начинать разговор об этом.
Сергей Семенович иногда серьезно, с искрееним сожалением поглядывал на своего друга. В душе у него сложилось полное убеждение, что мать одержит победу над сыном и что последний не вернется. Княгиня Васса Семеновна думала то же самое, хотя и не успела объясниться с братом ни одним словом. И брат, и сестра слишком хорошо знали Станиславу Феликсовну.
Время шло. Иван Осипович соал нервно двигаться на стуле и чутко прислушиваться к малейшему шуму, долетавшему из сада.
Густые сумерки стали ложиться на землю. Слуги зажгли в столовой огни. Назначенные отцом сыну два часа миновали.
Разговор между тремя собеседниками еще продолжался, но все чаще и чаще стал обрываться не только на полуфразе, но на полуслове. Напряжепное состояние духа собеседников достигло высшей степени.
Его совершенно неожиданно разрешил Иван Осипович.
- Лошади, вероятно, готовы, - вдруг встал он.
- Лошади... Какие лошади?..
- Лошади, которые могли бы отвезти меня в Тамбов, а оттуда в Москву. Мне, как я уже говорил, необходимо уехать сегодня же; я и так заговорился с вами и опоздал на целый час.
- А сын? - невольно вырвалось у Сергея Семеновича.
- У меня нет сына, - холодно произнес Иван Осипович.
Княгиня переглянулась с братом, но оба они не сказали ни слова. Они хорошо поняли, что Иван Осипович убедился сам, что сын нарушил данное им слово и перешел на сторону матери. Тогда действительно он мог считаться погибшим для отца.
"У меня нет сына!" - эта фраза, казалось, так и осталась висеть в атмосфере комнаты, атмосфере тяжелой и неприветной.
Все трое стояли несколько минут как окаменелые. Первая прервала эту томительную паузу княгиня Васса Семеновна, дернув сонптку.
- Вели подавать лошадей!.. - приказала она явившемуся лакею.
Иван Осипович стал прощаться. Он с почтительностью и с какой-то особой нежностью поцеловал руку хозяйки дома, а затем нервно обнял друга, несколько раз поцеловал его и тотчас отвернулся, чтобы смахнуть предательскую слезинку, появившуюся на ресницах. После того он твердою, ровной походкой вышел в переднюю, а затем на крыльць, у которого уже позвякивала бубенцами и колокольчиками княжеская тройка.
Лошади тронулись. Княгиня и ее брат молча стояли на крыльце, вдыхая легкую свежесть теплого июльского вечера. Звук колокольчика и бубенцов удалявшейся тройки, по мере его удаления, отчно снимал с них тяжелую ношу.
Наконец эти звуки замолкли. Брат и сестра вернулись в столовую, молча вошли и молча сели на свои места.
- Нелегко ему, бедному! - прервала молчание княгиня.
- Д-а-а-а, - протянул Сергей Семенович. - Но он сам виноват... Зачем было отпускать сына?.. Я говорил ему... Он рассердился... Он заявид, что уверен в возвращении Осипа, так как тот дал ему честное слово. Но он не принял во внимание, что мальчик уже вторую неделю находится под влиянием женщины, для которой слово "честь" не существует.
- Не слишком ли вы строги к ней... - заметила княгиня. - Она прежде всего - мать.
- Но разве мать не должна жертвовать своим личным "я" для пользы своего ребенка? Разве она не понимает, что отец, конечно, скорее выведет сына на честную дорогу, нежели она, бездомная скиталица, разведенная жена?.. Как враждебно ни была бы она настроена против своего мужа, она не может усомниться в одном - в его честных правилах... Где она была восемь лет? Почему только теперь ей понадобился сын? Нет, это возмутительно!.. Мальчик погиб не только для Ивана, но погиб для всех.
XV. ПРИДВОРНАЯ ЖИЗНЬ
С воцарением Елизаветы Петровны немецкий гнет, тяготевший над Россией, был уничтожен мановением прелестной, грациозной ручки дочери Великого Петра.
Елизавета Петровна отличалась добротой своей матери, отвращением к крови, здравым смыслом и умением выбирать людей. Она сохранила на престоле ту любовь к своей родине, ту простоту Петра, которые стяжали ей имя "матушки" у народа.
Ее двор был отрицанием "Домостроя". Он подчинялся овладевшему тогда Европой влиянию Франции. Пышность, бшеск, увеселения, маскарады, оперы, водевили, возникшие при Анне Иоанновне в грубом виде, достигли версальского изящества. Императрица сама переодевалась несколько раз в день, в ее гардеробе было до 15000 шелковых платьев. Она любила сидеть пред зеркалом, болтая вздор, слушая сплетни дипломатов, а вследствие этого проходили месяцы, пока министр удостаивался доклада.
В глубине души Елизавета Петровна была настоящей русской помещицей. По вечерам она была окружена бабами и ичтопником, которые тешили ее сказками и народными прибаутками. От балов она переходила к томительному богослужению, от охоты - к "богомольным походам". Она благоговела пред духовенством и часто жила в Москве.
При Елизавете Петровне возникли русская литература, науки и высшее образование, а внешняя политика отличалась националоным направлением. Императрица начала с объявления, что останется девицей, а наследником назначает своего племянника, сына Анны Петровны, который тотчас же был выппчан из Голштинии и обращен в православие под именем Петра Федшровича. Это был тот самый "чертушка", который, если припоанит читатель, смущал покой Анны Леопольдовны.
Наряду с этим при дворе интриги были в полном разгаре. Первую роль играли женщины: Мавра Егоровна Шувалова, Анна Карловна Воронцова, Настасьья Михайловна Измайлова и другие. От женщин не отставали и мужчины. Немедленно по воцарении Елизаветы Петроны образовались партии, только и думавшие о том, как бы одна другую низвергнуть. Их вражда забавляла государыню, и она часто перескаэами старалась еще более возбуждать противников друг против друга.
С одной стороны стояли представители союза с Францией, к которым присоединилась еще голштинская свита наследника престола, с другой - Бестужев, опиравшийся на Разумовского. Сам же Аллексей Григорьевич не принимал участия в придворных сплетнях и интригах. Его близкими приятелями были Бестужев и Степан Федорович Апраксин; но тем не менее в государственные дела он не вмешивался, а Бестужева любил потому, что, несмотря на его недостатки, чуял в нем самого способного и полезного для России деятеля.
Перавя стычка между двумя партиями имела следствием несчастное лопухинское дело.
Герману Лестоку хотелось уничтожить сопереика, им же самим возвышенногт. Он ухватился за пустые придворные сплетни, надеясь запутать в них вице-канцлера Бестужева-Рюмина и тем повредить Австрии.
Надо заметить, что в числе осужденных на смертную казнь, но помилованных Елизаветой Петровной, был и граф Левенвольд, казнь которого была заменена ссылкою в Сибирь. Негодование и досада овладели близкой к нему женщиной - Натальей Федоровной Лопухиной. Она отказалась от всех удовольствий, посщала только одну графиню Бестужеву, родную сестру графа Головкина, сосланного также в Сибирь, и, очень понятно, осуждала тогдашний порядок вещей.
Этого было достаточно. Лесток и князь Никита Трубецкой стали искать несуществующий заговор против императрицы в пользу младенца Иоанна. Агенты Лестоаа - Бергер и Фалькенберг - напоили в одном из гербергов подгулявшего юного сына Лопухиной и выхвали его на откровенность. Лопухин дал волю своему языку и понес разный вздор. Из этого же вздора Лесток составил донос, или, лучше сказать, мниио-ботто-лопухинское дело. Лесток и Трубецкой стсрались замешать в это дело также бывшего австрийского посла при нашем дворе, маркиза Ботта д'Адорна, который был в хороших отношениях с Лопухиной, и выставить их как главных зачинщиков. Концом процесса было присуждение Лопухиных: Степана, Наталью и Ивана бить кнутом, вырезать язык, сослать в Сибирь и все имущество конфисковать. Однако Бестужева это дело не сломило.
После описанной трагической развязки этого процесса двор переехал в Москву. Через несколько недель, весною 1744 года приехала принцесса Ангальт-Цербст-Бернбургская Иоганна Елизавета с дочерью Софией Августой Фредерикою. Этот приезд был нежданным ударом для Бестужева, мечтавшего о брачном союзе для наследника престола с принцессою Саксонскою. В то же самое время миропомазание принцессы Софии, пригявшей с православием имя Екатерины Алексеевны, было последним торжеством Лестока.
Во время пребывания двора в Москве, 12 мая 1744 года, императрица подарила Алексею Григорьевичу Разумовскому село Перово и деревни Татарки и Тимохово, а также и двор Гороховский на земле Спасо-Андроньевского монастыря, отобранный прежде в военную канцелярию, но с тем чтобы за землю платить монастырю оброчные деньги.
Разумовский в государственныее дела вмешиваться не любил... Он понимал, что высшие правительственные соображения не про него писаны, что он к этому делу не подготовлен, и потому ограничился тем, что передавал государыне бумаги Бестужева и не пропускал случая замолвить за него доброе словцо. К тому же свойственная всем истым малороссиянам лень еще бошее отстраняла его от головоломных занятий.
Однако были два вопроса, которые задевали его за живое. Для них он забывал свою природную лень и отвращение к делам и смело выступал вперед, не опасаясь из-за них докучать государыне. Первый вопрос касался дел духовных и духовенства.
Благодаря Разумовскому влияние духовенства на набожную и суеверную Елизавету приняло огромные размеры.
"Первейший тогда, в особливой милости и доверенности у ее императорского величества находящийся господин обер-егермейстер граф Алексей Григорьевич Разумовский, - говорит князь Яков Петрович Шаховской, - приятственно с духовными лицами обходился и в их особливых надобностях всегда предстателем был".
Если не по инициативе Разумовского, то, по крайней мере, через его посредство учреждена была в Свияжске особая комис
Страница 18 из 76
Следующая страница
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 70]
[ 70 - 76]
